Снегири

__________________________ Проснулся он за минуту до будильника. Тело, вышколенное годами режима, не нуждалось в подсказках. Фридрих открыл глаза, сел, опустил ноги на паркет. Холод бодрил лучше любого кофе. Он умылся ледяной водой — долго, тщательно, словно смывая с лица саму память об усталости. Побрился. Оделся. Брошь перекочевала с ночного жилета на дневной. Те же три секунды, тот же щелчок застёжки. Уже не вызывало дрожи. Стало привычкой. В семь утра он уже сидел в кабинете с первой пачкой отчётов. Работа шла ровно, без зацепов. Цифры ложились в колонки, колонки складывались в итоги, итоги диктовали решения. Механизм, смазанный трёхдневным простоем, заскрипел, но быстро вошёл в привычный ритм. К десяти он закончил предварительный проект бюджета. Социальные нужды. Император принял его сразу, без задержки. Стоял у карты, как обычно спиной. Фридрих изложил цифры. Затем, чуть выдержав паузу, добавил: — Я полагаю необходимым увеличить ассигнования на медицинские учреждения в Богемии и Галиции на двенадцать процентов сверх утверждённой сметы. Тишина. Франц Иосиф медленно повернулся. — Обоснуйте. Фридрих обосновал. Спокойно, сухо, оперируя не гуманизмом, а экономикой. Эпидемии снижают производительность. Низкая рождаемость сокращает налогооблагаемую базу. Лечить дешевле, чем хоронить и нанимать новых рабочих. Император слушал. Его лицо оставалось непроницаемым. — Двенадцать, — повторил он наконец. — Не четырнадцать. Не десять. Двенадцать. — Расчётная оптимальность, Ваше Величество. Пауза. — Утверждаю. Фридрих поклонился и вышел. Ни триумфа, ни облегчения. Просто ещё одна галочка в бесконечном списке дел. --- День тянулся, как жеваная резинка. Он перепроверил все отчёты, поступившие за утро. Вызвал Клауса. — Как успехи? Клаус выглядел так, будто не спал двое суток. Под глазами залегли тени, но взгляд был странно живым. — Я прочитал Джеймса и начал Гоголя, господин министр. «Шинель». — И? Юноша замялся, подбирая слова. Фридрих ждал. — Мне кажется… это не про шинель. Это про то, что человек исчезает, когда у него отнимают дело его жизни. Даже если дело — просто шинель. Фридрих молчал несколько секунд. — Хорошо. Завтра доложите о Достоевском. И объясните значение слова «апатия». Не по словарю, своими словами. Клаус кивнул, записывая что-то в маленький блокнот. Его пальцы чуть дрожали, но в глазах горело упрямство. — Свободны. После обеда Фридрих принял холодную ванну. Вода обожгла кожу, выгоняя остатки дорожной одури. Он сидел неподвижно, глядя на рябь поверхности, и думал о том, что в детстве ненавидел эту процедуру. Теперь она была единственным временем, когда его никто не дёргал. Завтрак — яйцо, сухарь, кофе — занял семь минут. Затем снова отчёты. Губернаторы присылали сводки, министры слали запросы, банкиры — предложения. Он отвечал всем одинаково ровно, одинаково сухо. Механизм работал без сбоев. К вечеру он наконец позволил себе выдохнуть. Карета доставила его к небольшому особняку на окраине, где пахло сушёными травами и старостью. Тётя встретила его на пороге, сухая, седая, с цепким взглядом, унаследованным, кажется, ещё прадедом. Она не задавала вопросов. Просто подала чай, села напротив и с минуту молча разглядывала его лицо. — Похудел, — сказала наконец. — И глаза у тебя другие. — Дорога, тётушка. Она не поверила. Но кивнула. Он просидел у неё час, слушая бессвязные рассказы о соседях и ценах на уголь. Потом поцеловал сухую морщинистую руку и уехал обратно во дворец. В кабинете горел только камин. Фридрих сел в кресло, не зажигая ламп, и позволил себе несколько минут просто сидеть в темноте. Брошь под жилетом грела кожу. Завтра будет новый день, новые отчёты, новые битвы за каждую цифру. Он встал, разделся и лёг. Перед тем как закрыть глаза, машинально провёл пальцем по холодному металлу на груди. — Спокойной ночи, — сказал он в пустоту. Никто не ответил. Но он ответа и не ждал. _____________________________