Снегири

______________________________ Утро было ясным. Солнце светило ровно, без той изнуряющей жары, что выматывала в прошлые недели, — тепло разливалось по кабинету мягко, почти ласково. Фридрих сидел за столом, уткнувшись в очередную гору документов. Бумаг было много. Очень много. Он прикинул на глаз — листов двести, не меньше. Отчёты из провинций, прошения, ведомости, финансовые выкладки. Провинции жаловались на неурожай, фабрики просили субсидий, военные требовали денег на перевооружение. Казна была не резиновая, а бумаги всё прибывали и прибывали. Он вздохнул, взял верхний лист и начал читать. Работа шла медленно. Цифры прыгали перед глазами, складывались в суммы, расходились обратно, требовали проверки. Он подписывал, откладывал в сторону, брал следующий. Где-то за окном щебетали птицы, где-то в коридоре шаркали слуги, но Фридрих ничего не замечал. Были только бумаги — бесконечная вереница листов, которая, казалось, никогда не кончится. Со временем рука затекла и начала болеть. Сначала просто ныла, потом заныла сильнее, потом боль стала тянущей, противной, отдавала в плечо. Фридрих сжимал челюсть, менял руку, пытался писать левой — выходило медленно и коряво, он злился, возвращал перо в правую и продолжал. Документы не кончались. Он откладывал одну стопку — на её месте вырастала другая. К обеду он едва разобрал половину. К вечеру — ещё четверть. Оставалось столько же, сколько было утром. Фридрих стиснул зубы, потянулся к больному плечу, помассировал, поморщился и снова взялся за перо. Марию пришлось вести на занятия силой. Она не сопротивлялась, но каждый раз находила причину задержаться: то носок не надет, то коса не так лежит, то книгу забыла, то вдруг вспомнила, что не доела завтрак. Фридрих терпеливо ждал, стоя в дверях, но на четвёртый раз его терпение кончилось, и он просто взял её за руку и довёл до класса сам. Гофмейстер, встретивший их в коридоре, одобрительно кивнул. После занятий — французского, английского и математики — Мария вернулась к себе. Фридрих заглянул к ней через час и застал её за доской. Она стояла на цыпочках, тянулась к верхним строчкам, и вся доска была уже исписана кружками и стрелками. — Это что? — спросил он. — Пап! — она обернулась, вся сияющая. — Смотри, я придумала! Она подбежала к доске и начала показывать мелом, тыкая в каждый кружок. — Вот здесь у нас сначала правитель такой... ну, жадный. Всё себе забирает, всех обижает. Людям ничего не оставляет. Думает, что он самый умный. — Дальше, — она перевела мел на второй кружок. — А люди молчат, но злятся. Внутри себя. Потому что боятся. Им жить не на что, а он им ещё говорит: «вы рабы». И всё — экономика... ну, она падает. — Потом, — она ткнула в третий кружок. — Вырастают новые люди. Их родители им с детства рассказывают: «нас обижали, мы тут как рабы были». И эти новые уже не боятся. Они такие: «а ну-ка, мы сами решим». — А потом — бах! — она звонко хлопнула в ладоши. — Первый бунт! Все выходят на улицы, кричат, шумят. — Потом уже не просто кричат, — она перешла к пятому кружку. — Начинают ломать всё, что от правительства. Министерства там, полицию... — А в конце, — она ткнула в самый последний кружок. — Революция. Империя — хрясь! И все проиграли. Даже те, кто сначала всё забирал. Потому что уже ничего не осталось. Она перевела дух и уставилась на отца. — Ну как? Фридрих смотрел на эту детскую схему, на кружки и стрелки, на старательно выведенные буквы. — Сама придумала? — спросил он. — Ну, из книжек взяла, и из того, что ты говорил, — она пожала плечами. — Про жадность, про людей. Я просто всё в кучку собрала. Чтоб понятно было. Фридрих подошёл к доске, взял мел и дописал в самом конце: «Итог: никто не выигрывает». Мария прочитала, нахмурилась, подумала, а потом добавила снизу корявыми буквами: «Кроме тех, кто умные и учится на чужих ошибках». Она повернулась к нему, вся в мелу, с рыжими волосами, торчащими в разные стороны. — Пап, а я умная? Фридрих посмотрел на неё. На эту схему. На вывод, который она сделала. — Очень, — сказал он. Она довольно улыбнулась и снова уткнулась в доску, подправляя стрелки. — Тогда я ещё подумаю. Она уже взялась за мел, собираясь что-то дописывать в схеме. Фридрих хотел сказать, что поздно, что завтра, что пора спать, но посмотрел на её спину — сосредоточенную, напряжённую, целиком ушедшую в доску, — и промолчал. Она всё равно бы не послушалась. Он вышел, прикрыв за собой дверь, и долго стоял в коридоре. У него росла дочь, которая в семь лет видела то, до чего иные министры не доживали. И которая никогда не спрашивала разрешения думать. _______________________________