квартальная охота

После собрания холодные и безжизненные коридоры Академии кажутся невыносимо душными. Каждый звук собственных шагов отдаётся эхом, напоминая о произошедшем. Ландо идёт без определённого направления. Его мысли переполняет хаос: резкие слова Тото, тяжёлый взгляд Нико и ядовитый подтекст во фразе Кими. Просьба Джорджа — «Я с ним поговорю. Дай нам время» — была легко выполнимой. Сама мысль о возвращении в комнату, которую он делит со ставшим импульсивным Альфой, ощущается непереносимой. Поэтому он просто идёт, позволяя ногам вести себя по коридорам в поисках тихого уголка. Ландо проходит через стеклянную дверь оранжереи и только потом останавливается, медленно оглядываясь по сторонам. Воздух внутри тёплый, влажный, наполненный густым сладким ароматом сырой земли и цветов. Это место словно храм из стекла и стали, наполненный тихим шелестом широких листьев и нежным журчанием скрытого водоёма. Ландо не сразу замечает одинокую фигуру на низкой каменной скамье в самом сердце этого зелёного убежища. Знакомые очертания плеч, аккуратно уложенные волосы. Оскар выглядит обычно. Первое желание Ландо — развернуться и уйти, предоставив другому человеку то уединение, которое он ищет сам, но неожиданно он понимает, что не может. Ступая бесшумно по покрытым мхом плитам, он приближается, стараясь не потревожить Омегу. Когда он подходит ближе, то в поле его зрения попадает деталь, заставляющая замереть. На Оскаре свободная футболка с низким воротом, обнажающим бледную, уязвимую шею. На коже, чуть ниже правого уха, виден след от укуса. Но это не тот тёмный синяк, который Ландо видел в лесу. Это воспалённая, раздражённая рана, кольцо опухшей красноватой кожи, которая выглядит болезненной и инфицированной. Это зрелище словно удар, выбивающий воздух из груди, медленно сменяющийся волной тошнотворной вины. Оскар, всё ещё не замечая чужого присутствия, слегка сдвигается, наклоняя голову, будто пытаясь снять напряжение с мышцы, и это движение натянуто подчёркивает воспаление, пульсирующее в пятнистом свете. — Оскар. — Имя вырывается у Ландо сдавленным шёпотом, который поглощается густым, влажным воздухом. Оскар не вздрагивает, но его рука едва заметно дёргается — инстинктивная попытка дотянуться до шеи, скрыв последствия причинённой боли. В этом нет смысла. Ландо стоит прямо за его спиной, и рука Оскара замирает, расслабленно опускаясь на колено. Он не оборачивается, оставаясь сидеть прямо, словно стена — воплощение внешнего спокойствия. Влажный воздух, который ещё мгновение назад казался наполненным жизнью и ароматом земли, теперь давит, вызывая дурноту и ощущение удушья. Оскар медленно поднимает голову и смотрит на тёмное, покрытое каплями стекло противоположной стены оранжереи. В искажённом зелёном отражении видны две фигуры, разделённые бездной тишины и искривлённым стеклом. — Ландо. — голос Оскара звучит ровно. В нём нет ни удивления, ни гнева, только глубокая, опустошающая усталость. Тёмные глаза встречаются со взглядом Ландо на поверхности стекла. Прямое столкновение слишком реально, чтобы обернуться. Ландо заставляет себя сдвинуться с места и делает один осторожный шаг вперёд. — Что это? — спрашивает он. Нет нужды уточнять, что он имеет в виду. Отметина на шее Оскара висит между ними, как материализовавшийся живой организм. — Ты был в медицинском центре? Почему оно так выглядит? Вопросы повисают в сыром воздухе тяжело и грубо. Оскар остаётся неподвижным. Тишина сгущается, наполняясь запахом влажной земли и невысказанной жестокостью, которую несет в себе метка на его шее. Он чувствует, как за его спиной исходит отчаянная, виноватая энергия Ландо, ощутимый жар, не имеющий ничего общего с климат-контролем в оранжерее. Его собственный запах, обычно представляющий собой спокойную и умиротворяющую смесь морской соли и карамели, теперь приправлен резкой, кислой ноткой боли. — Был, — наконец произносит он тихим, ровным голосом, который, кажется, обращен скорее к его собственному отражению, чем к человеку позади него. — Нико смотрел. — Он делает паузу. — Сказал, что это ферментативный ожог. Слова звучат с какой-то отстраненной точностью, как в отчете, который порождает больше вопросов, чем ответов. Он излагает информацию так, будто это случилось с кем-то другим. — Ожог? Что это, блять, значит? — хрипло спрашивает Ландо. Он больше не может терпеть эту дистанцию, не может общаться через стекло. Он двигается и его ноги наконец-то слушаются, обходя каменную скамью, пока он не оказывается прямо перед Оскаром. Теперь он может рассмотреть укус поближе. Всё хуже, чем кажется с расстояния. Кожа не просто красная, а темно-багровая. В центре — вздувшийся участок воспалённой плоти, от которой исходит неестественный жар. — Оскар, я… — начинает Ландо, но слова застревают в горле, сдавленные эмоциями, настолько глубокими, что ему кажется, будто он задыхается. Оскар наконец отрывает взгляд от отражения и поднимает голову, чтобы посмотреть на Ландо. — Не надо, — произносит он всё так же тихо, но теперь в его голосе звучит легкая настороженность. Он не двигается, глаза смотрят прямо, но Ландо не может отделаться от ощущения, что Омега готов сорваться с места в любую секунду. — Ожог — значит, не типичная реакция организма, — поясняет Оскар, — Не обычная инфекция, а что-то более сложное. Он замолкает, оставляя это размытое объяснение, будто не хочет озвучивать подробности. И Ландо резко осознаёт, что понимает почему. — Реакция… на меня? — спрашивает он, опускаясь на корточки. Его голос звучит пусто, как эхо, а в глазах теплится желание и знать, и не знать ответ на этот вопрос. Он ждёт, пытаясь найти в лице Оскара что-то ещё: обвинение, гнев, что угодно, — но там пусто. Оскар отворачивается, разрывая контакт взглядов и скользит рукой в карман брюк. Он продолжает смотреть в сторону, поверх цветущих кустов, когда извлекает оттуда широкий белый прямоугольник. Ландо не сразу осознаёт, что это за предмет, и только приглядевшись, понимает, что это пластырь. Резкое шуршание бумажной упаковки звучит неестественно громко во влажной тишине оранжереи. Оскар наклоняет голову, свободной рукой аккуратно очерчивая изгиб шеи, чтобы найти эпицентр раны. Он снимает подложку и тщательно прикладывает пластырь к воспалённой коже, едва заметно выдыхая. — Пройдёт, — произносит он и скатывает остатки бумаги в тугой комок, пряча их обратно в карман, — Просто нужно время. — Он смотрит на Ландо сверху вниз уже задумчиво. Между ними повисает долгая, тяжёлая пауза. Затем в глазах Оскара мелькает что-то тёмное и ироничное. — Так что это отстранение… весьма своевременно. Он встаёт плавно, но без колебаний, поворачиваясь спиной к Альфе, и направляется к стеклянной двери, не оглядываясь. Его шаги затихают где-то в коридоре, оставляя Ландо одного в сыром воздухе, окружённого тишиной и удушающим весом собственного яда.

***

Комната погружена в глубокую тишину, полностью поглотившую остатки страсти, только что пронёсшейся по ней. Тусклый свет вычерчивает в темноте смятые простыни и серебристыми бликами ложится на контуры тел. Воздух наполнен густым, сложным ароматом смешанных запахов — острый металл Кими, переплетённый с терпкой, горьковато-сладкой полынью Джорджа. Гнетущий, беспорядочный шум, разрывавший до этого сознание Кими, отступил, оставив после себя только тишину. Она не звенит в воздухе, она переливается прямо под поверхностью его кожи, словно мягкая и тёплая энергия, которую ему ещё не доводилось чувствовать. Единственное, что он слышит сейчас — поверхностное дыхание Джорджа и низкий, размеренный стук собственного сердца. Джордж лежит на спине, слегка прикрыв глаза одной рукой, будто, пытаясь отгородиться от всего мира. Его неподвижный силуэт выделяется на фоне светлых стен. Кими рядом на боку, изогнувшись вокруг тела Омеги. Его взгляд прикован к чёткой, аристократичной линии профиля, улавливая едва заметный подъём и опускание груди, лёгкое трепетание век под пальцами. То, что произошло с его чувством контроля — уверенная, почти осознанная трансформация из грубой, доминирующей силы, которой он хотел изначально, в эту тихую завороженность, способность отсеять весь мир, пока существует только один человек рядом. Он был готов обрушить ураган, наказать и подчинить, но безмолвная мольба — отчаянная, скрытая потребность быть увиденным, принадлежать — погасила его ярость и разожгла странное, защитное тепло, которое теперь разливается у него в груди. Медленно, осторожно Кими протягивает руку. Его пальцы скользят по коже Джорджа, очерчивая острые линии его тазовой кости, гладкую поверхность живота, пространство между рёбрами. Джордж вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется, и Кими замирает, положив ладонь на его бок, словно безмолвное подтверждение полного изменения своих намерений. Он наклоняется ближе, касаясь дыханием чужого плеча и смотрит, как Джордж медленно опускает руку от лица, поворачивая голову на подушке. Его глаза наконец встречаются с глазами Кими. Они широкие, лишённые обычной холодности и самоуверенности, что заставляет сердце забиться чаще, а руку переместиться к теперь открытой щеке, нежно погладив кожу. Кими сглатывает и зависает на мгновение, втягивая носом их общий воздух. — Тебе так больше идёт, — шепчет он, глядя как Джордж в ответ приподнимает брови. — Голым? Альфа фыркает себе под нос, качая головой, и снова проводит пальцем по щеке. — Честным. — Он вздыхает. — Я не думал, что в тебе всё это есть. Не слышал до сегодняшнего вечера. Промежуток между ними становится меньше. Джордж наклоняется, преодолевая последние несколько сантиметров, слегка наклоняя голову, и его губы оказываются почти вплотную к губам Кими. Долгое время он просто смотрит. Его взгляд — глубокая, тёмная бездна скользящая по лицу Кими, пытающаяся запечатлеть каждую черту. — Наверно, потому что только ты и можешь услышать, — произносит он задумчиво и с едва уловимым вздохом сближается. Поцелуй не похож на их первое столкновение — это медленное прикосновение губ, в котором смешиваются вкус соли и хрупкая нежность. Кими всё ещё держит руку на щеке Джорджа, и она слегка сжимается. Он отвечает, позволяя Джорджу углубить поцелуй, и их языки встречаются в медленном, изучающем танце. Другая рука Кими обхватывает талию Джорджа, притягивая его так близко, что он чувствует бешеный, неровный стук сердца Омеги, отстукивающего ритм в унисон с его собственным. Когда Кими наконец отстраняется, чтобы перевести дыхание, касаясь лбом лба Джорджа, воздух между ними кажется ещё плотнее и теплее. Дыхание смешивается и спокойствие момента, кажется, тонким льдом над глубокой бездной неопределённости. Он смотрит в глаза Джорджа, не угадывая, а будто понимая всё подсознательно. — Уйдешь? — спрашивает Кими тихо. Джордж кивает, не отводя взгляда. — Уйду, — отвечает он, и этими словами отстраняется, поднимаясь на локтях. Джордж спускает ноги с кровати. Свет скользит по изящной линии его спины, когда он тянется к своей форме на полу. Кими лежит без движения, наблюдая за неспешным, обдуманным процессом, с которым Джордж одевается. Тёмная ткань футболки скользит по торсу, который ещё недавно был влажным от пота и податливым под давлением рук. Материал на мгновение прилипает, а затем разглаживается, скрывая бледную кожу и очертания мышц. Звук затягиваемого ремня, металлический щелчок пряжки — возвращение в строй, стирающее следы уязвимости и расслабленности. Полностью одевшись, Джордж поворачивается, бросая взгляд на Кими, который всё ещё лежит, запутавшись в простынях. Он замирает, возвышаясь над обнажённым Альфой, но вместо того, чтобы направиться к двери, вдруг возвращается к кровати. Матрас прогибается под его весом, когда он садится на край, задевая коленом бедро Кими. Он наклоняется вперёд, охватывая лицо Кими руками, а затем твердо прижимается к его губам. — Увидимся завтра, — произносит он шёпотом, отстраняясь, и снова поднимается. Обещание повисает в воздухе, словно гром среди ясного неба, конкретное и неоспоримое в этом мире хаоса и неопределённости. Джордж уходит, больше не оборачиваясь.

***

— Ну, что ж. Давай посмотрим. Нико аккуратно подцепляет пластырь, снимая его с шеи. Оскар едва заметно поводит плечами, оставаясь на месте, хотя внутри всё напрягается. Боль, начавшаяся в лесу в момент, когда Ландо вцепился в него зубами, перешла в гнетущий острый жар. Будто на кожу кто-то вылил расплавленное железо. Соприкосновение раны с воздухом тоже облегчения не приносит, но позволяет жару хотя бы выбраться наружу. Нико наклоняется со спокойным, профессиональным выражением на лице, но его взгляд, быстрый и сосредоточенный, выдаёт скрытую под внешним спокойствием озабоченность. Он достаёт небольшой фонарик, включает его и направляет луч на рану. Вблизи укус выглядит отталкивающе и в то же время притягательно — кожа вокруг проколов насыщенно багровая, источающая тепло, которое Нико чувствует даже без прикосновения. — Как ты себя чувствуешь? — уточняет он и Оскар с усилием расслабляет челюсть, которая норовит сжать зубы как можно сильнее. — Терпимо, если не трогать. — А если честно? Оскар просто поднимает голову, молча уставившись на врача. — Понятно. Нико отходит и садится за стол. Он берёт в руки планшет, на котором несколько минут назад выводил данные, и пробегает по экрану глазами. Оскар не молчит долго. Тишина заставляет сосредоточиться на боли, которая в свою очередь поглощает всё остальное. — Я с ним говорил, — произносит он тихо и отводит взгляд в сторону с маской безразличия на лице. — Ему жаль. Нико поворачивается, улавливая лёгкое движение руки младшего Омеги на колене. Пальцы сжимаются, потом расслабляются — жест человека, который делает над собой усилие, чтобы продолжать говорить. Потому что хочет говорить, но не знает, как это прозвучит со стороны. — И что ты думаешь? — мягко спрашивает Нико, облокачиваясь на спинку кресла, глядя на Оскара с вниманием, которое ему сейчас нужно. Оскар смотрит в сторону. — Я не хочу, чтобы он извинялся, — отвечает он. — Это выглядит так… — он не может подобрать слова, описывающее крушение образа в своей голове, и просто пожимает плечами. — Я хочу чтобы перестало болеть. Нико долго смотрит на него, задумчиво поглаживая большим пальцем ручку кресла, а потом вздыхает и кивает. — Я могу сделать тебе укол, — произносит он, переводя взгляд на ряд медицинских шкафчиков. — Это не вылечит, но хотя бы на какое-то время облегчит состояние. Оскар рассеянно кивает, будто, даже не вслушиваясь в то, что говорит ему доктор. Он всегда как будто с чем-то ещё, где-то ещё, кроме окружающего пространства. Но вернувшись из джунглей, будто, теперь ещё больше. Стул отъезжает назад. Нико встаёт, направляясь к белому холодильному шкафу. Его отражение мелькает на стекле, пока он достаёт небольшой прозрачный флакон, который поблёскивает в свете, словно кусочек льда. Точным, выверенным движением он откупоривает его и набирает жидкость в шприц. Оскар наблюдает за иглой и его рука снова непроизвольно сжимается на колене. Нико вторгается в его личное пространство осторожно, принося с собой резкий, освежающий запах изопропилового спирта. Он проводит холодным мокрым ватным диском чуть ниже воспалённого края укуса, и это ощущение становится шокирующим контрастом ледяного холода на горящей коже. Дыхание Оскара прерывается, он издаёт короткий низкий звук, который тут же подавляет, стискивая челюсти и устремив взгляд на точку на противоположной стене. Игла — тонкая серебряная боль, мимолётная, после которой волна ледяного облегчения разливается по раскалённым тканям. Лекарство распространяется медленной охлаждающей волной, сражаясь с агрессивными вспышками жара, превратившими кожу Омеги в поле битвы. На несколько секунд комната будто кренится, а мучительное давление в шее превращается в тяжёлое, свинцовое онемение. Нико извлекает иглу и прикладывает свежий кусок марли, плотно прижимая его к месту укола, чтобы остановить капельку крови. Он остаётся рядом, его взгляд изучает позу Оскара в поисках реакции, замечая как его плечи наконец слегка опускаются, напряжённая линия позвоночника расслабляется, по мере того как лекарство начинает действовать. Тишина между ними меняется, становясь менее клинической и более наполненной невысказанным весом того, что ждёт их впереди в условиях вынужденной разлуки. Нико наклоняется ближе, его голос становится низким и серьёзным. — Мне нужно, чтобы ты был честен со мной, Оскар, — его пальцы задерживаются на краю марли. — Когда Ландо… укусил тебя. — Он делает короткую паузу. — Ты чувствовал что-нибудь, кроме физической боли? Оскар на мгновение прикрывает глаза, глубоко вдыхая чувство облегчения, разливающееся по телу. Боль спадает с плеч как тяжёлый груз, позволяя мыслить чуть яснее, а дышать свободнее. С момента атаки он не мог думать ни о чём, кроме жара, поселившегося под его кожей. Он вытеснял все воспоминания, скрывая их пеленой боли, которая сейчас слегка подвернулась под действием лекарства. — Мне было страшно, — голос Оскара звучит тихо, но в нём чувствуется твердость того, что рано или поздно нужно сказать. — Он обещал, что не тронет меня. И дело было вовсе не в том, что обещание было нарушено. А как именно это произошло. Грубо, мучительно, хладнокровно. А потом Ландо, будто, очнулся и его лицо исказило отвращение. Оскар видел, как оно растекается по чертам его лица и в этот самый момент физическая боль на его коже раскрылась по-настоящему. Признание опускается в комнату, словно осадок, медленно оседающий на дно неподвижной воды — неторопливо, неотвратимо и с огромной тяжестью. Нико не шевелится, позволяя этому происходить, и просто слушает. Профессиональная дистанция, которую он поддерживает по привычке, почти незаметно растворяется во чём-то более тихом и человечном. Он наблюдает за позой Оскара, пока тот произносит слова, отмечая, как его голос сохраняет ровный, размеренный ритм, даже когда сквозь него просачивается печаль. «Он обещал, что не тронет меня». Эти слова — не обвинение. Это нечто более тяжёлое — констатация факта, произнесённая без драматизма, без выброса гнева. Взгляд Омеги устремлён куда-то за пределы стерильно-белой стены, в густую, влажную чащу леса. На край обрыва, на небо, на звёзды, которые видели всё. Нико убирает руку с марли и аккуратно кладет использованный шприц на стальной поднос. Мгновение он колеблется, а затем осторожно касается волос Оскара. Тот не вздрагивает и не отстраняется, но и не реагирует на прикосновение, просто позволяя погладить несколько мягких прядей на своей голове. Нико убирает руку и садится рядом, устремляя взгляд на четкий профиль курсанта. — Знаешь, Пиастри, это не то, что стоит держать в себе, — говорит он тоном, который характеризует его не как врача. — Повреждения на коже, — он бросает взгляд на шею Оскара, — на самом деле минимальны. Все остальное — это ожог твоей души. Он не добавляет пояснений, не углубляется в детали, за годы работы зная, что самые точные диагнозы порой бывают самыми простыми. Оскар всё ещё смотрит куда-то сквозь окружающее пространство и кивает в ответ. — Я запомню, — отвечает он и встаёт одним плавным движением. Нико вручает ему пластырь и провожает до двери. — Возвращайся, если что-то изменится, — заключает он с той мягкой профессиональной теплотой, которую приберегает именно для таких моментов. — Обезболивающий эффект продлится несколько часов. Не позволяй ему убедить себя, что всё закончилось. Оскар задерживается на пороге, положив руку на дверной косяк. Он бросает короткий взгляд на Нико, в котором читается больше благодарности, чем в любых словах, и, повернувшись, уходит. Шаги затихают в коридоре. Нико ещё мгновение стоит в дверном проёме, глядя на пустое пространство, прежде чем вернуться в свой кабинет.