Подсолнухи, снежинки и луноцветы

А-Ту страшно и холодно. Вокруг него камень и шумит острая вода — когда он ее касается, рукава шипят и сгорают, и рукам больно, и кожа желтеет. У злых людей тоже желтые одежды. Это все их проделки. Их было много, и они были взрослые и сильные. Не сильнее, чем дядя, но сильнее, чем А-Ту, а А-Ту был один. Дядя оставил его одного. А-Ту больно. Даже когда руки перестают болеть от острой воды и красных веревок, у него болит что-то там, где стучит сердце, когда он думает о дяде. А потом болит живот. Мама говорила, что такие, как они, выше того, чтобы есть человечину, но А-Ту еще невысокий, и он очень хочет есть, а еще хорошо дерется. Лучше, чем люди, просто когда их много, это не считается. Поэтому если бы кто-нибудь один зашел, А-Ту бы его съел и сбежал. Но люди в желтом всегда заходят толпой, и в руках у них мечи, которые утыкаются А-Ту в шею, когда он рычит и скалится. Его бьют по голове, и все кружится, и ногой наступают на грудь так, что тяжело дышать. Он хочет ударить их в ответ, но холод не отвечает, и он может только царапаться и брыкаться. Может быть, потому что в мире желтых людей совсем нет снега, как дома. А-Ту просыпается и засыпает в окружении камня и воды. Все болит. Ему хочется пить и кушать, домой, к дяде. Но не так, чтобы дядя опять оставил его, а чтобы было как раньше. Ему плохо, скучно и одиноко. Он ждет. А-Ту будит скрип. После скрипа всегда приходят люди, но на этот раз нет громкого топота и разговоров. Это кто-то один. Его шанс. А-Ту подбирается и готовится напасть. Когти на руках становятся длиннее. Когда уходит острая вода, А-Ту кидается на человека. Он не достает до шеи, но удобно впивается в живот, и человек чертыхается и сгибается от боли. А-Ту радостно бросается в лицо, дерет когтями и кусается, пока сильные руки не подминают его под себя. — Да угомонись ты! Твою мать! — А-Ту замирает, прижатый к ледяному камню, придавленный со всех сторон, со связанными руками, прижатыми к груди. Человек над ним тяжело дышит, и все лицо у него в крови. Он сплевывает вбок. От него странно пахнет. От него немного пахнет мамой. Еще живой мамой, мертвая мама пахла гнилью. Сладко. А-Ту не понимает. Он шипит, и человек вздрагивает. Правильно. Демонов нужно боятся. — Я помочь хочу, дурак, — шипит в ответ человек. Люди умеют шипеть! Человек вытирает лицо рукавом и опрокидывает в себя бутылочку из сумки. Потом тянется к А-Ту. А-Ту обнажает клыки. Мама говорила, что так глупые животные поймут, что он злится. Человек все равно неприятно трет ему мокрой тряпкой лицо. Но она не по-острому мокрая, и не щиплет, и даже пахнет как цветы и трава. Потом человек говорит А-Ту сидеть смирно и затаскивает на камень еще одного человека, только спящего. Зачем ему спящий человек? Чтобы ему хорошие сны снились? А-Ту не снились хорошие сны ни разу в этой комнате из шипящей воды, но люди другие. — Ну вот и все, — человек, который не спящий, вздыхает, отряхивая руки. — Ты молодец, что посидел тихо. Теперь можем уходить. Человек не гладит его по голове, но А-Ту знает, что его хвалят, что он поступил хорошо. Молодец — это как когда он отвлекался от игры и будил маму заранее, если слышал, что к ним шел отец. Человек пахнет не только как мама. Немного как люди на улицах, обычные, не желтые. Немного травой и цветами. И копченым мясом. И чем-то непонятным. А еще голова перестала болеть, после того как он вытер А-Ту мокрой тряпкой. Человек аккуратно берет его на руки, как брала мама, и у него тоже короткие когти, как у нее, красивые глаза и странные волосы с завитками, как на меху дядиного плаща, только длиннее. — Как тебя зовут, малыш? — спрашивает человек. Это очень глупый вопрос, и А-Ту так ему и говорит. — Кто зовет? — человек вот, кажется, его «малышом» зовет, еще назвал «дураком», но он тогда злился. Добрый демон и злой демон — разные, так мама всегда учила, может, так работает и с людьми. Человек смущенно прячет взгляд. У него смешно розовеют щеки. У А-Ту они только синеют. — Ну, — решает человек, — родители, например. Эм, дядя? Конечно, человек знает его дядю. Все знают его сильного дядю, который оставил А-Ту. В груди опять колет, и на глаза наворачиваются слезы. Но слезы для слабаков, а он не слабый, просто устал, и человеку это знать не нужно. А-Ту утыкается ему в шею и тихо шмыгает. — «Мелкий ублюдок» зовут, — бормочет он недовольно, потому что это правда очень глупый вопрос. К тому же человек должен знать, он же знает его дядю. — Или «эй ты». Мама — А-Ту. — Хорошо, А-Ту, — говорит человек, и А-Ту хочет на него злиться, потому что его так звала только мама, но от него немножко похоже пахнет и от этого «А-Ту» унимаются иголочки в груди. Человек кладет свою большую, теплую ладонь А-Ту на затылок и шепчет в ухо: — Мне нужно, чтобы ты вел себя тихо. Как будто ты кролик и ждешь свою маму в норке, а рядом бродит голодный волк. — Мама не придет. Мы маму съели, когда она умерла, — возражает А-Ту, и человек вздрагивает. Странный, неужели люди не едят своих сородичей, чтобы стать сильнее? Наверное, поэтому они и слабые. А-Ту вот не слабый и, чтобы доказать это, добавляет: — И волка я съем, он не страшный. — А ты маленький кролик, маленькие кролики волков боятся, понимаешь? — объясняет человек. — Это такая игра. Человек глупый. И игры у него тоже глупые. Но он теплый, и у него волшебная травяная тряпка, а А-Ту все равно делать нечего, и ему не очень хочется обратно на холодную платформу с острой водой, поэтому он кивает. Человек облегченно выдыхает и прижимает его ближе. Они так долго идут по длинным темным коридорам, что А-Ту засыпает — а просыпается уже от яркого солнечного света. Он очень давно не видел солнца. Оно теплее и ярче в человеческом мире, чем у А-Ту дома. Вокруг пахнет какими-то белыми пышными цветами, и поют птицы. Это хорошо — А-Ту, значит, голодным не останется. У А-Ту урчит живот. Человек ойкает и снова роется в своем волшебном мешочке, откуда достал тряпку и бутылочку, которая залечила все его ранки от зубов и клыков А-Ту. Может быть, он все-таки немножко сильный, потому что держит А-Ту одной рукой. А А-Ту уже такой большой, что даже мама перед смертью не могла поднять его на руки, а она была очень сильная. Человек сует А-Ту паровую булочку. Она теплая, мягкая и сладко пахнет. А-Ту утыкается в нее носом. Есть с завязанными руками не очень удобно, но он не хочет ни о чем просить слабого человечишку. Потом человек прикладывает к его губам горлышко фляги. А-Ту сначала плюется, потом понимает, что это обычная вода, а ему безумно хочется пить. А-Ту снова начинает клонить в сон. А-Ту всегда клонит в сон, когда он сначала долго голодает, потом много ест. Он долго спал, после того как съел маму. Человек легонько встряхивает его на руках, выдергивая из дремы. А-Ту недовольно рычит. — Не рычи на меня, — тут же отзывается человек и рычит тоже. Человек неправильный. Люди еще могут шипеть, но уж точно не рычат. — Послушай меня внимательно, — продолжает человек. Наверное, он подумал, что А-Ту затих, потому что его боится. Но это не так. А-Ту просто серьезно, по-взрослому думал! — Я отведу тебя на север, и тебя заберет твой папа. Он давно тебя ищет. Хорошо? Глупости. Отец не стал бы искать А-Ту. У него много жен и много детей — он, наверное, его и не помнит. А-Ту тоже плохо помнит отца. Он иногда приходил, когда мама была жива, но А-Ту прятался и его не видел. А когда ел маму, было не до разглядываний. Но человек странный, он шипит и рычит, от него пахнет мамой, и он знает его отца и дядю, и от него в груди, как от мыслей о дяде, не болит, так что А-Ту кивает. Человек достает из волшебного мешочка блестящий меч и встает на него с А-Ту на руках. А-Ту слышал, что люди умеют летать, но слышать и чувствовать — совсем разное. Сначала они летят низко, над землей, потом ровно-ровно над кронами деревьев. Когда страшное место с желтыми людьми и острой водой остается далеко позади, они взмывают в самое небо, и А-Ту перехватывает дыхание. Когда он смотрит вниз, у него кружится голова. Он зажмуривается, уткнувшись в шею человеку, и тот гладит его по спине, как мама. От человека даже почти пахнет ее молоком. А-Ту не знает, сколько проходит времени, когда он все-таки спрашивает: — Как тебя зовут, человек? — потому что нечестно, что А-Ту про себя рассказал, но ничего не знает о человеке. Человек усмехается. — Су Жикуй, малыш. Интересно, зачем он спрашивал, как А-Ту зовут, если собрался продолжить звать его малышом? Человек — дурак. Но Человек А-Ту немножко нравится. Поэтому А-Ту крепко-накрепко запоминает это имя. Жикуй — как подсолнух.