Смерть вражескому генералу!

Но на следующий день казнь не наступила. И ни завтра, и ни через день после. Казнь откладывалась снова и снова. Кайдзоку боялась спросить об этом у Юки. Казалось, что стоило ей открыть рот, так ее сразу поведут на эшафот.  Прошли недели, наполненные странным затишьем — временем, которое было украдено у судьбы. Генерал все больше пропадала в кабинетах, меняя стратегии и перебирая карты. Чтобы выиграть эту войну остался последний штрих – захватить западные территории. Однако с фронта не было вестей. Метели усиливались, заметая следы, а письма терялись в дороге. Но главнокомандующая даже не сомневалась, что скоро от вражеского государства ничего не останется.   За эти недели между генералами что-то сломалось. Вместо тюрьмы рыжеволосая все чаще проводила ночи в чужих покоях.  Рёсин любила и ненавидела ее руки. Утром они ласково убирали рыжик короткие волосы за уши. Они поглаживали ее щеки, пока на них падали первые солнечные лучи. Днём они раздавали приказы. Они сжимали сталь, натирая мозоли. Они убивали людей. Вечером они обхватывали ее запястья, оставляя за собой красные следы. Ночью спускались все ниже и обжигали ее все больше.  Она чувствовала, как растворяется в этих руках, утекает прочь и возвращается к ним вновь.  Изо дня в день. Изо дня в день.  – Не уходи. – прошептала Рёсин на родном языке. Сил открыть глаза не было, и она продолжила лежать в чужой кровати, пока было еще темно.  Юки на секунду замерла, наблюдая за девушкой в своей постели. Эта картина казалось такой естественной, такой правильной. О чем она думает?  – Прости. – невольно произнесла Кайдзоку, прикрываясь одеялом. Ей стало стыдно от пристального взгляда своего врага. – Я уже ухожу.  Почему девушка вообще возвращалась в эти покои? Она могла бы давно убить Юки, сомкнув руки на ее шее под покровом ночи. Она упустила столько шансов. Безумных, безрассудных, заведомо проигрышных, но шансов вернуться домой. Но что-то держало ее в этом месте. Что-то внутри неё хотело, чтобы генерал прикоснулась к ней. Чувства окончательно спутались в тот самый день, когда она впервые взглянула в эти алые глаза. Когда она впервые поцеловала другую женщину.  Юки схватила Рёсин за руку и притянула к себе. Поцелуй быстрый, страстный, больше походивший на борьбу. Между ними, внутри каждой из них. По подбородку генерала потекла струйка крови, но она не чувствовала боли. По телу разливалось лишь приятное тепло.  Ей хотелось еще.  Ненавистное чувство заполнило грудную клетку Рёсин. Она все ещё ненавидела ее: за войну, за каждого убитого человека, за плен, за ужасный характер, за вечные замечания и за все что она делала каждый день. Но она полюбила ее ухмылку, ее умение идти к цели, ее расчётливость, ее невидимую заботу, ее глаза.  Она полюбила своего врага, но никогда бы не смогла сказать этого вслух. Любое слово могло разрушить то, что уже есть между ними.

А что между ними? Сколько еще будет продолжаться этот хрупкий мир?

 

*** Через несколько дней должен был быть праздник. Ни бал, ни развлечения для знати. Чужая для Рёсин страна собиралась прощаться с зимой, устраивая большие гуляния по этому поводу. Юки не любила говорить о праздниках или традициях, поэтому рыжеволосая гостья допрашивала придворных слуг, врачей и офицеров, которые за это время привыкли к ее нахождению здесь. Последние даже выходили с ней в город, после разрешения начальницы конечно. Волосы иностранки еще больше отросли, снег слегка таял, пальцы все уверение выводили как родные буквы, так и чужие. Девушка вдыхала все еще морозный воздух полной грудью, смотря как местные детишки бегают по улицам и смеются, как и дети на ее земле. Как когда-то и она бегала по родному двору, разрушенному этой бессмысленной войной.   Теперь она понимала о чем говорил тогда Акира. Она никогда не станет своей. Даже если чувства возьмут над ней верх. Этой ночью Юки вошла в покои Рёсин без стука. Девушка стояла у окна в светлых нарядах, специально сшитых для ее казни. Голубые глаза рассматривали мелькающие внизу огоньки. Сегодня был праздник и город утопал в нем. Они праздновали свою скорую победу, встречали наступающую весну. Они были по-настоящему счастливы.  – Кто такие «Саламандры»?» — голос Юки прозвучал как удар хлыста. Генерал бросила стопку писем в ноги пленнице. Рёсин медленно обернулась. На её лице не было ни удивления, ни страха. Лишь отстранённая ясность. Девушка грустно улыбнулась.  – Ты знаешь, — тихо сказала она, боясь спугнуть чужое счастье под их окнами. — Так зачем спрашиваешь? – Я хочу услышать это от тебя! — Юки подошла вплотную, её лицо оставалось холодным, почти без эмоций. Все выдавали глаза. – Что из всего было правдой? Кто ты такая?  – Вы были правы, удивляясь, что Сёкан – женщина. – Вдали донёсся первый, приглушённый взрыв. Затем второй. Тревожный колокол на цитадели забил в набат. Рёсин бросила взгляд в сторону звука, и в её глазах вспыхнуло нечто, похожее на горькое удовлетворение. – Слишком поздно, Юки. За все это время она впервые называла ее по имени. До этого у девушки ни разу не хватило смелости говорить о генерале, пусть и вражеском, с такой дерзкой близостью. Она не забудет имя своего врага, пусть и другая сторона всегда помнит ее. – Ваше превосходительство! – В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился солдат, бледный как полотно. – Столица под атакой! Они прошли через восточные ворота! Сигнал был подан час назад! Юки перевела взгляд на Рёсин. Она все знала. В красных глазах не было ничего, кроме ледяной пустоты, за которой бушевало пламя вселенской ярости. Весь её мир, все её сердце, вся её империя — всё это оказалось разменной монетой в чужой игре. – Ты… — это было не слово, а выдох, полный злости. Юки не сводила с Рёсин глаз. Чужие голубые глаза потухли также, как и взрывы секунду назад. Чувства никуда не делись, но слова любви не то, что они могли бы произнести когда-либо в этой жизни. Но и ненависть не подступала к сердцу. В голове было пусто, будто бы изначально так и должно было быть. Будто бы так правильно.  – Я сделала то, что должна была. Как и ты. Меч Юки оказался в её руке прежде, чем она сама успела это осознать. Вспышка стали. Короткий, резкий выпад. Остриё вошло в грудь Рёсин без сопротивления. Та лишь ахнула, отшатнувшись назад, и схватилась за клинок, из которого сочилась её жизнь. Девушка медленно опустилась на колени, не опуская взгляда. Смотреть в чужие кровавые глаза всегда было для нее испытанием, потому что в них с самой первой их встречи отражалась собственная смерть, но сейчас она не могла оторвать от них взгляда. Оно показались ей такими красивыми. Настоящая смерть, такого же цвета, проступала на её светлом платье, расплываясь алым цветком. Тело слабело, сгибаясь все ближе к холодному полу. Но тут чужие руки обвили девушку, не давая ей упасть.  – Если ты думаешь, что это все, и ты можешь просто умереть, то ты ошибаешься, моя дорогая Кайдзоку.  Даже если ты погибнешь, ты не перестанешь быть моей. Сегодня, завтра, в тысячи жизни до и после, ты принадлежишь мне! Их губы слились в последнем кровавом поцелуе, скрепляя эту клятву. Беловолосая выдернула меч, не давай каплям крови коснуться пола, аккуратно облизывая самый кончик оружия. Рёсин обмякла в ее руках. Снаружи гремела битва за столицу. Величайшая победа Юки — пленение вражеского генерала — обернулась единственным ее поражением.  *** Рёсин очнулась в больничной палате корпорации, в которой работала уже долгие годы. Девушка тяжело дышала, на глазах выступили слезы.

Кошмар! И приснится же такое?

Бок пронзила резкая боль. Она отдернула одеяло и увидела вновь открывшуюся рану. Точно, она была на задании и ее задели… Кайдзоку подняла взгляд на спавшего на стуле рядом с ее кроватью кучерявого юношу. Под его глазами виднелись темные круги. Он наверняка не один час ждал, пока она придет в себя, но морфей оказался сильнее. Голубоглазая слегка улыбнулась и накрыла его своим одеялом. Она не хотела тревожить и так уставшего юношу. Нужно найти врача и попросить наложить еще одну повязку. В попытке дойти до двери взгляд мокрых глаз скользнул на цветы, аккуратно оставленные у двери. Лотосы. Белые. В них также красовалась записка. Рёсин аккуратно протянула руку между толстых стеблей и развернула свернутую маленькую бумажку:

«Моей дорогой Кайдзоку»