Безлунной ночью среди светлячков

      Цукуеми переступает порог своего дома и сбрасывает обувь. Глухой звук гэта, который преследовал ее всю дорогу, смолкает, и это наконец приносит облегчение. После целого дня прочесывания риса ноги гудят и ощущаются шаткими. К счастью, они хотя бы не настолько грязные, как когда она помогала непосредственно собирать урожай с полей, утопая в воде по щиколотку.       Эта деревня затеряна в горах и забыта богами, но живет более-менее стабильно. Жители продают в ближайшем городе немного, но из сезона в сезон им хватает товара, чтобы обменять его на другие необходимые припасы. А еще ее обитатели очень дружелюбные. Вот и сегодня, когда солнце достигает зенита, ее зовут к общему столу, дают порцию риса с подкопченной рыбкой, чтобы утолить голод, и воды — вдоволь напиться, такой чистой и сладкой — невероятно сладкой для пересохшего горла.       Тем не менее Цукуеми не привязывается. Человеческая природа переменчива, как ветер.       Осенний вечер душен и окрашен в сине-красные тона. Пламя заката облизывает соломенную крышу дома, но у земли, у входа в дом, свет уже не режет глаза. Внутри же дома, в котором все двери были открыты с раннего утра, и вовсе царит приятная прохлада.       Шелестят листья магнолии и, на удивление, цвету ирисы. Хотя сейчас не их сезон. Такие синие — они напоминают ей о ком-то очень знакомом.       Скрипят сухие ветки и листья.       — Сенсей.       Цукуеми стоит спиной к гостю, но на самом деле не удивлена. Она не слышала его шагов, но знала — он придет. Непременно найдет ее. Сколько может продержаться ее ложь о мирной жизни? Теперь она знает ответ: двадцать девять с половиной лун, которые каждое утро прятались при свете солнца и каждую ночь вспыхивали на небе вновь.       — Бог Пророчеств? — она перебирает тонкую вуаль, скрывающую лицо и фигуру; ткань нежная и белая, как лунный свет. — Или «Бог-Император» тебе нравится больше? Столь незатейливое место недостойно визита Его Превосходительства.       Даже после целого дня грязной работы ткань остается безупречно чистой. Возможно, именно ее одежда убеждает жителей деревни в том, что перед ними не просто знатная беглянка из столицы. Может, они принимают ее за онмёдзи или даже за ведьму.       Она подцепляет вуаль снизу и собирает вверх — тонкие женские пальцы кажутся такими бледными, будто не от мир сего.       А голос незваного гостя низкий, спокойный и безоговорочно взрослый.       — Прекратите. Сенсей знает, как меня называть.       Цукуеми, наконец, снимает соломенную шляпу с прикреплённой к ней вуалью и поворачивается к гостю лицом.       — Мой звездный ученик, — ее кивок признает право Императора выбирать обращение к себе, при этом в нем нет никакого раболепия, признание прохладное и равнодушное. — Сусаби.       Сусаби в темном одеянии, с прямой спиной и опущенными руками выглядит уверенным, не встревоженным встречей. В его облике нет никаких особых знаков, указывающих на его новый статус правителя Такамагахары. Ничего в одежде или прическе. И даже подбородок поднят слегка вверх как черта сильного характера, а не проявление высокомерия или превосходства.       Цукуеми все еще не может привыкнуть. Ее маленькая звездочка так выросла.       Впрочем, сейчас это не имеет значения? В конце концов, он оказался вовсе не ее звездой. В конце концов, она всегда это знала.       Иллюзии — для трусов. И для тех, кто слишком устал.       Богиня Лжи устала очень давно. Раньше, чем Сусаби родился.       Истинный Бог Пророчеств еще несколько мгновений молчит, а затем решительно пересекает двор, поднимается по ступенькам и входит в дом. Еще достаточно светло, но Цукуеми все равно кладет шляпу в угол и выходит наружу, чтобы принести дрова. Принимается разжигать очаг в центре комнаты, пока гость осматривается.       В доме, конечно, огорожено место для купания, а под полом имеется небольшой погреб, но они такие маленькие и незначительные, что справедливо будет сказать, что эта комната единственная. Так что…       — Здесь мало интересного. К тому же дом был заброшен годами, — считает нужным прокомментировать она.       Цукуеми не боится поворачиваться спиной. Ее нашли? Ну, что поделаешь. Она довольно ловко разводит огонь — когда она только поселилась здесь, первые десять попыток были трудны, но теперь она приноровилась. Сын старосты деревни был довольно любезен, чтобы научить ее, несмотря на ее холодность и свой суеверный страх.       В конце концов, она спасла его из старого лесного колодца, куда почти никто не заглядывает.       Ветхие половицы скрипят под каждым тяжелым шагом взрослого бога. Кое-где они даже опасно прогибаются. На самом деле под ее ногами — тоже, но она уже запомнила места, куда не стоит наступать.       — Сенсей живет в таком месте. Как у него… у нее получилось уговорить жителей деревни отдать ей целый дом?       Сусаби так явно колеблется, обращаясь к Цукуеми как к «ней». Неуверенный, как уместнее. Всю жизнь он знал учителя в одном облике и воспринимал… как отца? Просто родителя? (Нет, Цукуеми может сказать, что это было не «просто»). Или все дело в том, что в женской форме ее лицо слишком похоже на Аматэрасу? Его тон сохраняет ровность, но именно на этом вопросе проскальзывает… уязвимость. Взгляд бывшего ученика скользит по скудной обстановке вокруг и по затылку Цукуеми, прикрытому волосами. По краю темного ворота одеяния, под которым, будь она в своем мужском обличье, скрывалась бы «лунная» метка.       Цукуеми прекрасно все чувствует и понимает.       На самом деле она испытывает странное чувство от того, что ее застали в женской форме. Она все еще не может соединить две части своей души без зазоров. Края не сходятся. Углы царапаются. Спустя больше полугода после ее возрождения стало легче, но все еще тяжело. Но пребывать в мире смертных иначе не выйдет: к сожалению, ее более привычная форма сейчас немного повреждена и имеет… детали, которые не слишком похожи на человеческие.       Более привычная?       Она ловит себя на этом чувстве стыда, и сама же мысленно ругает. Это ее родное тело, она появилась в этом мире с ним. Бог Пророчеств Цукуеми взошел на Такамагахару, но Богиня Лжи заснула. В холодной и безмятежной воде, которая так напоминала ей Эфир. И до сих пор она будто ходит в полусне. Годы, когда сиятельная Аматэрасу запрещала ей показываться в женском обличье, оставили следы в ее восприятии глубже, чем Цукуеми может отбросить сейчас. Даже если она переродилась и решила изменить свою жизнь.       У нее до сих пор даже нет своего имени.       — Не то чтобы их пришлось уговаривать. Деревня за последние годы сильно опустела — молодежь стремится уехать в город. Заброшенных домов полно, этот был даже далеко не в худшем состоянии, — она говорит правду.       Пусть и с некоторой помощью местных жителей, в пригодное для жизни состояние она привела дом по большей части самостоятельно. Самым сложным было починить крышу, но и тут ей помогли.       Когда она оставила новорожденное Царство Лжи, то не сразу решила вернуться в реальный мир. Время после празднования Нового года пролетело как утренняя дымка. В пробуждениях и провалах между двумя ее формами, пока она с переменным успехом пыталась примирить их между собой. Мертвое Лунное Море окружало ее, такое тихое и неисправимо сломанное в своей сути. Новые звезды больше не падали в него. Потоки Судьбы больше нельзя было разглядеть, стоя в холодной воде.       Лишь возродившись, она вспомнила, что услышала от Эфира когда-то. В тот судьбоносный миг, когда погрузилась в него с головой. Все ее мысли развеялись, словно туман по утру. И тело, казалось, превратилось в Ничто. И глаза ее с тех пор изменились навсегда.       Она обрела дар видеть будущее. И прошлое. Но об этом никто не знал.       В памяти другого мира, который возродили по воле богов, но который все равно никогда не повторится, кто-то сказал:       — Звезды — это души. Звезды — это судьбы. Удивительна природа звезд, они могут быть всем, чем ты их представляешь.       Аматэрасу хотела, чтобы она стала ее Луной.       Богиня Лжи хотела остаться на свету.       Тогда в ней еще жила странная потребность в любви Аматэрасу.       Цукуеми поднимается и еще несколько мгновений следит, как разгорается огонь, лишь потом окончательно выпрямляясь и отряхивая ладони. С заслуженной гордостью она может сказать, что справилась хорошо. Обычная сельская жизнь? Успешна настолько, насколько возможно для того, кто за тысячи лет не занимался ручным трудом. Змеиный Бог смеялся, когда навестил ее; его реакция колебалась между странным весельем, интересом ко всему вокруг и ужасом при виде ее посреди рисовых полей.       — Знаешь, это почти печально. Вчера ты — второе лицо Такамагахары и практически правишь миром, а сегодня — возишься в грязи ради того, чтобы тебя накормили, — казалось, Орочи вот-вот заплачет. Хотела бы Цукуеми сказать, что это годы их совместного общения оказали на него влияние, но… Орочи был драматичным с рождения.       Сама грязь Цукуеми вовсе не смущала, но вот вид Змеиного Бога в роскошных светлых одеждах, в которых слоев больше, чем кувшинок в заводи, немного раздражал.       «Когда этот мир вообще нуждался в моем существовании?»       Такой яркий чистый цвет казался ей намеренной провокацией, так что…       — Если не собираешься помогать, то иди и займись составлением «своих» планов по захвату мира, — ответила Цукуеми, делая особый акцент на «своих». И будучи в прошлом Богом Пророчеств, а ныне забытым Богом Лжи на пенсии, Цукуеми сделала именно то варварское, скандальное и недостойное бывшей правой руки Аматэрасу, что от нее никак не ожидалось… Она зачерпнула со дна песок и ил и швырнула их в Орочи.       Приятно не оправдывать ожиданий.       Это хорошее воспоминание. До сих пор оно заставляет Цукуеми улыбаться. Даже сейчас.       Синие, почти черные глаза смотрят на нее, но она не вздрагивает под их тяжестью. Сусаби — дитя ее Лунного Моря, но в его глазах нет цветов Цукуеми. Это темная и мрачная Вселенная в своем первозданном, не освещенном жизнью смысле. Интересно, осознает ли он это?       Его «свет» никогда не смог бы осветить ее Лунное Море.       — Сенсей ничего не дала этим людям? — проницательно спрашивает он.       — Если тебя интересует метод, которым я воспользовалась, чтобы заработать расположение, то ты его знаешь. В конце концов, мой любимый ученик делал то же, — губы Цукуеми невольно дергаются в улыбке, хотя контекст истории, на которую она намекает, вряд ли приятен. — Я им дала Пророчества, само собой.       В конце концов, для Сусаби этот способ закончился утоплением в море.       Причиняли ли воспоминания боль, или он их давно перерос — по лицу Сусаби ничего не прочесть. Как они к такому пришли?       — Сенсей больше не может делать Пророчества.       — Ты рад напомнить мне об этом? — ее улыбка сохраняется, меланхоличная и равнодушная. Странное сочетание. Ей кажется, что ее сознание натягивается и едва слышно звенит, будто тонкое стекло. — Мой ученик так жесток ко мне, кто бы мог подумать? Он отвечает жестокостью на мою жестокость?       Эта мысль странно греет. Хочет того Сусаби или нет — он ее ребенок. Маленькое утешение. Прочная связь.       Как жалка она, если ей нужно так мало?       Цукуеми никогда не считала себя обычным богом. Она не смогла бы им быть, даже если бы приложила вдвое больше усилий. Это инстинктивно. Это неконтролируемо для всех, кто ее когда-либо окружал. Даже Бог Пророчеств Цукуеми вызывал иррациональное отторжение. Боги думали, что их страшит неизвестность и невероятный потенциал власти над ними того, кто может знать их будущее. Но нет. Посмотрите на Сусаби? Разве он не любим?       Это все она. Все дело в ее природе.       Горькое чувство на языке напоминает пепел. Цукуеми грустно? Ну, что поделаешь.       Во взгляде Сусаби вспыхивает что-то такое, что слишком мимолетно, чтобы его прочесть.       — У меня нет намерения быть жестоким. Этот ученик просто… немного удивлен жизненным выбором учителя, — Сусаби медленно моргает, вновь оглядываясь по сторонам. И чего больше в его взгляде? Удивления? Или недоверия?       — Думаешь, я ни на что не способна в быту? — она вскидывает бровь в откровенном веселье. Реакция ее ученика так похожа на реакцию некоего уже упомянутого Змеиного Бога. Только вот один не приспособлен ни к чему без помощи своих змей, а второму освоение среди смертных далось довольно тяжело.       Легкость, с которой справляется Цукуеми, оскорбляет кого-то? Когда она захотела стать Богом Пророчеств, то сама нашла путь в Ёми-но-куни и Эфирное море. Аматэрасу дала указание, но ее не волновало, как Богиня Лжи добьется его исполнения. Либо так, либо ее ждало место в темной и глубокой части Тюрьмы рядом с другими Злыми Богами.       Цукуеми наполнила свои глаза Эфиром до краев.       Она взглянула в прошлое этого мира, хотя — честно — оно мало когда-либо ее волновало. После становления Богом Пророчеств она смотрела лишь в будущее. Может, она и ошиблась насчет неотвратимости судьбы, но ее способность видеть цель и идти к ней несмотря на трудности — именно то, что позволило ей выжить. Выжить даже сейчас.       — На самом деле я просто вспомнила кое-что, что видела очень давно. И дорога привела меня сюда. Не уверена, что мне нравится ручной труд, хотя процесс выращивания риса очень занимательный. Наверное, я бы хотела заняться чем-то другим.       — Например?       Цукуеми задумчиво прикладывает палец к подбородку.       — Рисованием? — спрашивает она с беззаботной легкостью, будто у друга интересуется мнением или говорит о погоде. Будто не замечает то невесомое, невидимое напряжение, которое висит в комнате и с каждым мгновением сгущается во что-то плотное и электрическое. — Я не умею, но кто знает, может, у меня есть нераскрытый талант.       — Я уверен, что у сенсея получится все, за что она возьмется.       От этой простой констатации факта по спине бегут мурашки. Сусаби не звучит снисходительно и не звучит заискивающе — он будто правда говорит именно то, что думает. Хотя почему «будто»? У него нет никаких причин лгать ей прямо сейчас или пытаться утешить ее раненое самолюбие.       Эта вера ощущается физически, как нож. Проскальзывает под кожу.       Цукуеми не по себе.       — Ученик хочет чая? — бесцветно спрашивает она и, не дожидаясь ответа, начинает собирать с полок чайный набор. Поэтому, наверное, Сусаби решает, что ответ и не нужен. Когда-то ее маленькая звездочка, как и все Звездные Дети, соглашалась со всем, что предлагал их хозяин.       Несмотря на пошарпанную мебель вокруг и пожелтевшие сёдзи, у нее красивая чайная пара: мшисто-зеленые горы, укрытые туманом, и летящие журавли. Говорят, если сложить тысячу бумажных журавликов, то исполнится любое желание. Ей нравится это поверье. Ведь, как Богиня Лжи и Желаний, она сама не способна их исполнять.       — Я хочу не этого, сенсей.       — Или в таких условиях лучше выпить что-то покрепче… — она смотрит на чашку, будто не услышала.       — Сенсей, вы всегда знали, что я чувствую?       Керамика звенит о поднос. Ее взгляд останавливается на маленьком ноже для фруктов в шелковом футляре. Пальцы проводят по схематично вырезанным, но очаровательным цветам на рукояти.       — Вы были Богом Пророчеств и «первым судьей» в конфликтах между богами. Большая часть жалоб даже не доходила до ушей госпожи Аматэрасу. И я всегда удивлялся и восхищался тем, как легко вы находили способ утихомирить самых капризных богов, точно зная, что им предложить. Теперь я понимаю почему.       И почему? Цукуеми приподнимает брови; она хочет спросить это вслух, но слова застревают в горле. Она замечает, что голос ученика стал ближе и тише, будто тот сел у нее за спиной. Как замечает, что солнце уже скрылось за горизонтом и осталось лишь медленно докипающее багряно-синее небо без следа луны и звезд…       На изящном тонком фарфоре чайной пары написано хокку: «Когда ирисы // Зацветут — буду // Весенним ветром*».       А бывший эмиссар Лунного Моря продолжает:       — В тот день… я нашел вас очень печальным. Вы ведь знали, что больше всего в те годы я желал утешить вашу грусть поцелуем. И вы поцеловали меня…       Пальцы ее сжимаются в кулак.       — Вы ведь хотели этого…       «…но если ирисы повторно зацветут осенью? Будет ли это вторая любовь? А может, лишь самообман?..»       Цукуеми бросается с места — и вновь звенит фарфор. К счастью, ничего не разбивается, кроме ее хладнокровия. Они оказываются на полу: Сусаби, и правда сидевший позади, опрокидывается на спину поразительно легко, а Цукуеми нависает сверху, занося руку.       Миг, за который Он успевает изменить женский облик на мужской — всего доля секунды. И вот уже перед глазами Сусаби знакомое лицо.       Цепкие пальцы перехватывают запястье Бога Лжи, останавливая движение.       — Сенсей…       — Зачем ты пришел? — в голосе Цукуеми нет и следа спокойствия. Все оно улетучивается вместе с нарастающим гулом в ушах, когда он пытается не смотреть в глаза бывшего ученика. — Очень опрометчиво думать, что я не решусь тебя убить.       — Вы всегда пытаетесь сделать это самыми неэффективными способами, — Сусаби подтягивает к себе перехваченную ладонь и разжимает чужие пальцы. Другая рука Цукуеми упирается ему в грудь для поддержки.       Руки пусты — в них ничего нет. Нож остался лежать на прежнем месте — на подносе, среди чашек и рассыпанной заварки.       Сусаби смотрит на чужие стеклянные пальцы со странным выражением лица. Они холодные на ощупь, Цукуеми знает.       — Зачем ты пришел? Хочешь посадить меня в клетку? — все нутро Цукуеми поднимается острыми углами от этой мысли. Он так долго не имел свободы, чтобы позволить ее у себя забрать. И эта мысль так отчетливо отдает страхом, скрывающим невообразимую бездну горечи, что от тошноты сводит живот.       Осторожное давление, сжимающее его пальцы, ощущается отрезвляюще.       — Сегодня новолуние, сенсей, — голос Сусаби спокоен. — И вы, и я лишены должной силы.       Ах да…       Это объясняет, почему, хотя они оба слышат плеск воды Лунного Моря, мир вокруг сохраняет четкие контуры и цвета. В воздухе все еще пахнет прелой травой, а шорохи леса такие тихие, что пение цикад оглушительно.       Цукуеми издает мягкий звук, и сердцебиение понемногу успокаивается. Причины, по которым оно продолжает звучать чуть быстрее обычного, даже когда страх отступает, одновременно и проще, и сложнее.       Этот мир живет невидимыми правилами. Одно из них: Бог Луны не способен творить волшебство, когда луна скрыта от глаз. Другое: смертные верят, что луна исполняет желания. Конечно, для лжи — зеркала желаний — природные явления не играют роли, но в храмах Бога Луны все еще возжигают благовония и возносят молитвы на имя «Цукуеми».       Ах, это все так причудливо запутано и осложнено.       — Было бы намного проще, если бы ты наконец забрал это имя себе, — Цукуеми отталкивается от груди ученика и выпрямляется на коленях. Потирает переносицу, прогоняя головную боль.       Его пальцы все еще в чужом плену. Но куда больше внимания привлекает не это, а то, как он зависает над чужим телом, вынужденный широко расставить ноги, чтобы сохранить дистанцию. Щупальца помогают удерживать равновесие.       — У меня уже есть имя, мне не нужно чужое. Сенсей, взгляните на меня и скажите, что вы видите, — Сусаби упрям, как в детстве, когда пытался доказать, что судьбу можно изменить, несмотря на все предостережения. И даже когда сам стал свидетелем, к чему может привести людская жадность к пророчествам. В конце концов, именно Сусаби оказался прав. Так может, и сейчас…       Пальцы внемлют просьбе и опускаются на чужую грудь без сопротивления. Прикосновение покалывает иголочками — будто холодное равнодушное стекло и вправду способно чувствовать.       Он решается и смотрит Сусаби в глаза, и что-то в его животе с тяжестью ухает вниз.       Желание. После всего, что Цукуеми сделал и что Сусаби пережил, ученик все еще испытывает к учителю… чувства. Они стали тяжелее и острее с тех пор, как Цукуеми впервые разглядел их в этих глазах вместо привычной сыновней почтительности. Нежная и робкая влюбленность, похожая на розовый цвет на белых лепестках, превратилась в насыщенный пурпур, каким солнце окрашивает небо на закате и встречает на восходе.       Цукуеми все еще странно видеть на своем ученике черно-синие цвета вместо белых и голубых –будто символ того, как прежняя невинность сменилась взрослой трезвостью рассудка, достигнутой через лишения и разбитое сердце.       Восхищение, которое лежало в основе тех первых чувств, сменилось тоской и страстью. Чувствами куда более приземленными, но и пронзительными одновременно.       Цукуеми смотрит сверху вниз и не может оторвать глаз.       — Сенсей, скажите все-таки, почему вы тогда прогнали меня.       — Я отправил тебя под бок к Сусаноо. Разве ты сам не интересовался слухами, которые приносили в Лунное Море твои братья и сестры, возвращаясь из лагеря Божественной Армии?       Эмоция, которая отчетливо мелькает на лице взрослого Сусаби — смущение. Мгновенное и безоговорочное признание правоты учителя в тайне, о которой, как он думал, тот не знает. Это выражение так сильно возвращает мысли Цукуеми к прошлому, когда Сусаби был мал. И одновременно пробуждает мысли, которые в паре с таким контекстом невероятно порочны.       В отличие от того поцелуя, нынешнее чувство в животе отчетливо и узнаваемо.       — Не переводите тему, — предсказуемо Сусаби хмурится. — Сусаноо не имеет никакого отношения к моему вопросу. Вы даже сейчас не считаете меня достойным честного ответа от вас?       Цукуеми смотрит устало и безразлично:       — Потому что, если бы я оставил тебя, тогда мне пришлось бы рассказать тебе правду. О себе. О тебе. Уступить свое место. Ведь я дорожил тобой, — он цинично дергает уголком губ. — Но я не благородный герой, Сусаби. Я просто Злой Бог Лжи без имени. Который не хотел отказываться от места, которое занимал, даже ради эфемерных чувств.       Ему хочется солгать — потому что это сделает жизнь проще и наверняка причинит бывшему ученику меньше боли. Что бы Сусаби ни думал, но Цукуеми в своем сердце никогда не желал причинить ему вред намеренно.       — Я прогнал тебя, потому что не любил так, как ты того хотел.       Но он устал идти по пути, когда проще не говорить о своих чувствах, чем сказать. Это не делает боль меньше и не спасает от одиночества.       Вопреки всему, лицо Сусаби не меняется. Будто это признание для него и не откровение вовсе. Либо у него было время понять это самому, либо Цукуеми на самом деле никогда не понимал своего ученика так хорошо, как думал.       — «Правда» не обязательно означала бы, что вы должны «проиграть», сенсей. Мы могли бы найти мирный способ для нас обоих.       Такой милый и наивный. Цукуеми воспринимает его слова не более чем попытку утешения. Все куда сложнее, чем Цукуеми готов признать. Ведь он назвал лишь одну причину…       Он не верит в любовь Сусаби к себе. К кому угодно, только не к себе. Как прекрасная и чистая луна может любить того, кто всегда пытался заменить его, но мог лишь жалко подражать?       Когда-то он любил Аматэрасу. Любил с самого рождения и на протяжении почти всех десяти тысяч лет, которые прожил. Он никому об этом не говорил, кроме нее самой. Даже Ямата-но Орочи. Даже когда напивался и был совсем не в себе.       Ему никогда не отвечали взаимностью, но он продолжал тешить себя надеждой: если будет стараться достаточно, то его оценят больше, чем просто удобный инструмент. Богиня-Императрица очень легко относилась к сексуальным связям, и Цукуеми был ее любовником не раз и не два. Каждый последующий раз оставлял следы на его сердце сильнее, чем предыдущий.       С одной стороны, физическая близость и не обещает никаких чувств, с другой же… О, как трепетало его глупое сердце. Как глупо он надеялся снова и снова. И как сильно в подсознании укоренялась уверенность: «Я недостаточно хорош, чтобы меня любили».       Маленькая влюбленность ученика, которую он внезапно заметил во взгляде Сусаби, стала шоком. Что это? Как это? Первым порывом было подозвать его и приказать выкинуть эту нелепость из головы. Потом Цукуеми решил пустить все на самотек — Сусаби хоть и подрос, но все еще был очень юн, подобные глупые мысли наверняка оставят его со временем.       Сейчас Цукуеми растерян, столкнувшись с последствиями своего выбора, которые опять не смог предсказать. Была ли одна его оплошность виной тому, что происходит теперь? Он отвечает осторожно:       — Будь так, это отразилось бы в звездах. Но подобных отношений между мной и тобой никогда не было в твоем будущем.       В глазах Сусаби мелькает гнев.       — В моем будущем лишь то, чего я сам захочу, — бросает его ученик строптиво и касается холодных стеклянных пальцев губами. — Этого ведь вы тоже не видели.       В словах даже не звучат вопрос или колебание.       Что-то в затылке Цукуеми натягивается, как стекло, идет трещинами и, наконец, разбивается.       Если самое худшее уже случилось, так к чему теперь пытаться себя отговорить? Он не любил Сусаби романтически, потому что его сердце уже было занято. Занято и разбито. Любит ли сейчас? Сложно сказать после всей их истории. Но ему хочется узнать, каково это — быть любимым.       Ворох мыслей поднимается на поверхность. Тех, которым он не давал свободы с той ночи, когда в последний раз согласился прийти в спальню Аматэрасу. Потому что к воспоминанию, которое должно было в памяти сохраниться нежным и лелеемым, примешивались чувства, горькие, болезненные и постыдные, от которых Цукуеми хотел избавиться.       Ощущение нестерпимого жара, от которого плавится стекло. Стоит ему вспомнить, как возникает нестерпимое желание коснуться лица, чтобы проверить, не осыпалась ли кожа. Фантомная боль, будто вчера, скручивает суставы и конечности. Именно так ты и ощущаешь себя, когда тебя касается солнце.       Солнце, которое никогда его не любило.       Ему интересно, может ли с его учеником быть иначе, чем было с Аматэрасу.       Он качает головой и, чтобы заглушить невыносимые мысли, наклоняется и целует бывшего ученика — совсем как тогда, в тот единственный раз, когда желание поцеловать его возникло впервые и стало нестерпимым.       Он думал, что его сердце больше не болит от Сусаби.       Звон, который слышится в ушах, яснее ясного говорит, что он опять себя обманул.       Быть влюбленным в Цукуеми опасно. Но, как и в детстве с поисками своей звезды, Сусаби в последнюю очередь слушает учителя. Поэтому он отвечает.       

***

      Ночь окончательно опускается на деревню. Очень темная и полная духоты. Желтый свет фонарей ложится на пол нечетким пятном. И еще — зеленое мерцание светлячков, которые в какой-то момент вылезают из укрытий толпой.       Поцелуй ощущается как прикосновение губ к краю стекла.       Цукуеми ощущает исходящее от Сусаби удивление в начале каждого нового поцелуя, которые следует один за другим. Губы ученика мягкие и теплые, а у Цукуеми — холодные и твердые. Бывший Бог Пророчеств и раньше не блистал внешней привлекательностью, а сейчас вовсе не в лучшей форме. Поэтому первые его поцелуи целомудренные и осторожные, пока неминуемо не становятся глубже.       Рука ложится на затылок, оказывая давление, и Цукуеми без возражений чуть наклоняет голову и открывает рот, позволяя Сусаби сцепить их рты в движении более близком и интимном. Язык скользит в рот, дыхание смешивается. Внутри намного теплее и мягче: язык Цукуеми не стеклянный, это влажная и подвижная плоть.       Цукуеми с готовностью откликается, встречая чужой язык, пытается дать именно то, чего от него хотят — отзывчивость, свободу исследовать и пробовать. Провести по кромке зубов, коснуться нёба и щек изнутри, прикусить кончик языка…       Цукуеми открывает глаза и замечает, что глаза Сусаби полуприкрыты длинными темными ресницами.       На самом деле сам Цукуеми не особо что-то чувствует: его губы совсем немые, а ощущения от касаний во рту довольно приглушенные, как от слабого морского бриза на коже. Смертным вроде очень нравится это действо, многим богам — тоже. Цукуеми думает, что все же должно быть ярче, но в целом ему приятно.       Когда Сусаби в очередной раз прикусывает кончик его языка, а затем, немного отстраняясь, зажимает между зубами нижнюю губу, в этом есть что-то такое, от чего Цукуеми вновь прикрывает глаза.       А открыв, встречает пронзительный синий взгляд и дергает уголком губ в легкой улыбке. И говорит:       — Ты умеешь целоваться. Надо же, я не знал.       — Многое происходило в моей жизни, о чем учитель не знает, — уклончиво отвечает Сусаби.       «Даже не пытаешься скрыть? А в юности, помнится, был таким робким». Цукуеми удивленно приподнимает брови — впрочем, удивление преувеличенно, ведь на самом деле его мало волнует, где и с кем его ученик научился целоваться. А может, и сейчас целуется. Или даже делает нечто большее.       По крайней мере он думает, что не волнует.       Конечно, даже в юности Сусаби умел держать лицо, иначе не совершил бы и половины своевольных поступков, которые привели к сегодняшнему дню. На некоторые Цукуеми закрывал глаза, но в целом никогда не обманывал себя, что знает обо всех.       Однако неуклюжая невозмутимость ученика в прошлом не идет ни в какое сравнение с его контролем над эмоциями сейчас. Сусаби проводит большим пальцем по уголку губ Цукуеми и одновременно облизывает это место языком. Но этот маленький жест ничего не говорит о том, что именно Сусаби чувствует. Любопытство? Страстное желание?       И уж тем более не раскрывает, о чем он думает.       Цукуеми приказывает себе просто наслаждаться моментом и любоваться глазами. Его хороший друг не зря твердил столько раз, что голова у Цукуеми постоянно болит именно от того, что он слишком много думает. К тому же в его ученике и впрямь есть на что посмотреть.       Кончики пальцев покалывает, когда Цукуеми нетерпеливо и грубо развязывают причудливый пояс Сусаби. Небрежно наброшенное учеником кимоно сползает с плеча, цепляется за локоть, сковывая движения — и сперва Цукуеми пытается помочь его снять, но потом передумывает. На вопросительный взгляд он отвечает невинной улыбкой.       Они по-прежнему сидят на полу. И может его ученику неудобно, но Цукуеми даже не приходит в голову спросить. Его колени ведь не болят от нахождения на полу — он их не чувствует.       И кроме того Сусаби не жалуется.       Когда Цукуеми кладет руку на плоский, мерно вздымающийся живот, пальцы начинает жечь от желания прикоснуться к тому, что под тканью. Даже сквозь нее он ощущает тугие, жесткие мышцы, рельефные очертания пресса и тепло кожи. Его на самом деле довольно сильно ошеломляет то, насколько Сусаби горячий на ощупь, хотя они все еще едва соприкасаются. Будто под кожей у него — живое, дышащее пламя.       Цукуеми вовсе не упускает, что Сусаби красноречиво молчит все то время, пока его пытаются раздеть. Приподнявшись на локтях, нынешний Бог-Император позволяет учителю делать с собой все, что тот захочет. Пока позволяет? Чужое участившееся дыхание Цукуеми замечает тоже.       — У учителя всегда были такие холодные руки? — наконец, спрашивает Сусаби. Похоже, не один Цукуеми удивлен, хотя причины и противоположны.       — Да. Просто раньше они были более человечны и ощущались мягче, — Цукуеми едва слышно смеется, будто по стеклу проводят ногтем. Его «холодное тело» было одной из причин, по которым он так нравился Богине Солнца.       — Сенсей не может вернуть прежнюю форму?       — Пока нет. Тебе не нравится? — Цукуеми склоняет голову к плечу, замирая с краем черной безрукавки в пальцах, которую задрал вверх. — Моя другая форма не имеет подобных недостатков.       — Мне нравится, — твердо говорит Сусаби, отсекая любые лазейки для сомнения.       Он берет запястье Цукуеми и прижимает ладонь к своему телу. Раздается едва слышный вздох, когда холодные пальцы наконец касаются кожи. Даже два вздоха. Прикосновение к теплой коже прожигает Цукуеми до костей. И желание в животе становится очевидным и окончательно реальным.       Еще немного задрать ткань. И выше. Так, что уже не только руками, но и жадным взглядом можно скользить по чужому торсу. Пальцы ложатся по обе стороны между ребер, а большие пальцы надавливают на соски, и те напрягаются с поразительной скоростью.       Сусаби внезапно рычит, садится, заставляя Цукуеми убрать руки, и одним рывком избавляется и от кимоно, и от тесной безрукавки, полностью обнажаясь до пояса.       Цукуеми сглатывает сухость во рту.       Его взгляд задерживается на виде перед собой. Секунду, две, три — возможно, дольше, чем можно списать на вежливый интерес.       — Я помню, как ты помещался под столом в моем кабинете, — произносит он внезапно, без всякой связи.       Это были самые первые годы после рождения его любимого ученика — Цукуеми только дал ему имя «Сусаби». Тогда действующий Бог Луны и Пророчеств находил свою новую звездочку невероятно привязчивой по отношению к себе. Настолько, что тот даже пробирался на личную территорию Цукуеми в Лунном Море: туда, где он спал и работал, когда хотел отдохнуть от Такамагахары. Не то чтобы Цукуеми запрещал Звездорожденным посещать свое личное пространство, просто до Сусаби никто из них и не пытался. Признаться, Цукуеми был растерян — что ему делать с таким нарушением своего тысячелетнего уклада? И нужно ли что-то делать вообще?       Фактом остается, что накрытый тяжелой синей тканью стол тогда служил его ученику отличным убежищем, но сейчас Сусаби туда не поместился бы. Слишком широкий… в плечах.       В ответ на внезапную ремарку яркий румянец заливает лицо Сусаби и даже кончики его ушей. Цукуеми гибко пересматривает свой подход:       — Наверное, вспоминать об этом сейчас — не лучшее время.       — Да, не лучшее, — коротко соглашается Сусаби.       Они, не сговариваясь, решают оставить обсуждение их взаимоотношений тысячу лет назад за порогом этой ночи.       Безлунная ночь полна звуков. Даже маленький вздох подобен стону. Скрип половиц, шум ветвей, которые ветер ударяет о крышу — все невероятно отчетливо. Стон же звучит как крик. И их «инкогнито» спасает только то, что цикады поют громче.       Раздеть Цукуеми — не в пример проще.       Нужно потянуть за белую ленточку, чтобы распустить собранные рукава. Развязать пояс на талии, а под одеждой — завязки нижнего белья. Кимоно, которое он носит, простое и почти однотонное, материал хоть и плотный, но однослойный, светло-серый, как туман, с тонким узором серебряной нитью по подолу, будто волны облизывают края ткани. Нижнее белье — белое, как снег. Оно очень контрастирует на фоне черно-белого тела. По гладкой стеклянной поверхности рук ткань соскальзывает очень легко. По бедрам тоже.       Переход между кристаллическими частями и мягкой теплой кожей — очень резкий и заметный. Цукуеми сам себе напоминает тряпичную куклу, собранную из разноцветных лоскутков, и есть что-то нервозное в том, что его видят таким. И одновременно ему все равно.       Нет никакого смущения из-за того, что его раздели. Даже когда его ученик сам остается в хакама.       Пока синие глаза неотрывно исследуют его тело, Цукуеми отворачивается и подтягивает поближе одну из тускло светящихся ламп. Коротким выдохом задувает ее, оставляя масло в лампе слабо колыхаться, ловя отблески огня в очаге.       — Это нам понадобится? — Цукуеми на самом деле не уверен, насколько масло, используемое для освещения, подходит для интимных целей, потому что они с Аматэрасу точно использовали другое, но пахнет оно приятно.       Он ставит лампу туда, где до нее можно дотянуться рукой, и забирается на бедра нынешнего Бога-Императора, нависая сверху. Распущенные волосы свисают по сторонам и почти касаются лица Сусаби.       — Вы их остригли… — в синих глазах читается расстройство.       Пальцы Сусаби ловят прядь и заправляют учителю за ухо. Тусклый свет ложится на гладкие чешуйки на его руках, отражаясь от граней. Когда-то на теле Сусаби их было всего несколько, а теперь покрывают руки целиком, и не только руки. Цукуеми чувствует легкий привкус ностальгии, но удерживается от слов. Они ведь договорились.       — «Остриг» — очень интересный способ описать то, что случилось в результате «смерти». Это просто волосы, — он равнодушно пожимает плечами. Какая разница? Он ведь умер, его тело рассыпалось и восстановилось заново. И в отличие от вечно сохнущих вплоть до трещин щупалец и кожи, волосы не доставляют хлопот.       Чтобы его ученик ни хотел ответить на такое заявление, Цукуеми предпочитает заглушить любые слова поцелуем. Чем больше он это делает, тем больше ему это действие нравится. Сусаби такой теплый, что Цукуеми согревается сам. Он знает, что его ученик это замечает: потому как руки все настойчивее начинают бродить по телу учителя.       По плечам, лопаткам и талии, сжимая бедра и вжимая в себя. Момент, когда Сусаби все-таки опускает ладони ему на ноги, Цукуеми определяет чисто логически: по ушедшему из других точек тела теплу. И по тому, как Сусаби слегка отталкивает его, чтобы посмотреть вниз.       — Вы не чувствуете? — было бы удивительно, если бы Сусаби не заметил.       Цукуеми тоже опускает взгляд. Руки Сусаби, темные из-за плотно покрывающей их чешуи, кажутся очень уместными на его ногах, черных и почти не прозрачных. От бедер медленно скользят вниз, пока не сжимаются на коленях. Твердые заостренные ногти издают по стеклу легкий царапающий звук.       Кажется, будто их тела — хоть и разные по структуре — очень похожи. Сливаются. Подходят друг другу.       — Нет, не чувствую, — сердце Цукуеми странно стучит в ушах.       Дальше ладони скользят по икрам и сжимают уже их. Куда более плотно, будто кандалы. И хотя Цукуеми не чувствует давления, он все равно издает странный прерывистый звук — будто ему или очень хорошо, или очень плохо. Но потом большая ладонь обхватывает теплом полутвердый член, и Цукуеми понимает: все-таки хорошо. Потому что он возбужден и с готовностью в эту руку толкается, не задумываясь.       — Ах…       К счастью для них обоих, в «самых важных» местах Цукуеми все-таки мягкий и живой, отзывчивый и человечный. Он быстро согревается и твердеет под неспешными, но уверенными движениями вокруг члена.       Желание вновь поцеловать ученика вспыхивает как новая звезда.       На этот раз Цукуеми сам настойчиво проскальзывает языком между чужих губ, сминая их, исследуя теплую влажную полость. Привыкая к вкусу чужой слюны и находя обмен ею пробирающим до дрожи по позвоночнику.       С Аматэрасу он никогда не целовался так. Никогда не чувствовал себя так.       Возможно, Цукуеми слишком теряет голову. Потому что ощущение реальности кренится, окружение размывается. Он может смотреть только перед собой, воспринимать только их тела. Думать… нет, думать он совсем не может.       И любые сравнения с тем, что он когда-либо испытывал в прошлом, исчезают с очередным прикосновением Сусаби.       Ему не больно, пока в него непосредственно не входят. Сусаби оказывается велик не только в плечах. Каким-то образом Цукуеми умудряется пропустить и тот момент, когда Сусаби обмакивает пальцы в предусмотрительно добытое масло, остывшее до приятной комнатной температуры, и когда проталкивает их в узкое отверстие друг за другом. Один. Два. Три.       Цукуеми больше занят тем, что исследует шею, плечи и грудь ученика, чем реакциями собственного тела. Отметины от губ на чужой коже быстро наливаются синим цветом — и некоторые потом не удастся скрыть одеждой.       Но даже масло и подготовка не делают проникновение менее подавляющим: когда мышцы внутри растягиваются так сильно, а давление возрастает многократно, что становится слишком острым.       — Больно? — раздается приглушенный вопрос в его волосах.       Цукуеми упирается лбом во влажное от пота плечо Сусаби и слегка прикусывает губу, издавая тихий дискомфортный звук. Тем не менее он отвечает:       — Да.       У него чувство, будто внутренности сдвигаются, чтобы освободить место для вторжения. Иначе, как можно вместить в себя что-то столь массивное?       И все происходит так медленно, что к моменту, когда их бедра соприкасаются, кажется, проходит целая вечность. Цукуеми ощущает шероховатые неровности на члене внутри себя — таком же темном и нечеловеческом, как и другие части тела Сусаби, — обжигающий жар, липкое ощущение масла, стекающего между ног…       — Стойте, сенсей. Не торопитесь, — сильные пальцы крепко сжимаются на бедрах, впиваясь кончиками ногтей в мягкую плоть.       Цукуеми хочет, чтобы этот «подготовительный» этап закончился побыстрее. Его тело, лишенное чувствительности, жаждет ярких ощущений — будь то боль или удовольствие. Но Сусаби явно придерживается иного мнения и не дает торопиться.       — Это жизнь в мире смертных вложила в твою голову такие нелепые мысли? Я все еще бог, — Цукуеми даже немного сердится. Пусть его нынешняя жизнь довольно жалкая, он не нуждается в снисхождении. С ним никогда не обращались «нежно».       Но Сусаби остается равнодушен к его «капризам». Ни на мгновение в его взгляде не возникает сомнения, а хватка не становится менее твердой, удерживающей от необдуманных поспешных движений.       — Я не буду причинять вам боль вот так, — говорит он.       «И чем это отличается от того, чтобы сражаться со мной и разбить мою божественность на осколки?» — для Цукуеми в самом деле непонятна разница. Он все еще Злой Бог, и между ними по-прежнему лежит пропасть из преданного доверия, насилия и противостояния глубиной в тысячелетие.       Сусаби будто читает его мысли. Холодное, неприятное чувство стягивает кожу на затылке Цукуеми. Уязвимость. Он читает ответ по губам Сусаби раньше, чем тот произносит вслух:       — Нет, сенсей.       Сусаби непоколебим. Он меняет позу: садится и усаживает Цукуеми к себе на бедра, коротко сминая в ладонях ягодицы. Последний инстинктивно сцепляет ноги вокруг талии ученика. От этого движения член входит глубже, простреливая короткой болью вдоль позвоночника. Но затем пальцы Сусаби вновь находят возбужденную плоть Цукуеми и надавливают на головку, растирая липкий предэякулят, переключая его чувства с боли на нарастающее удовольствие.       Так уверенно. Так целенаправленно.       И так инициатива полностью переходит к Сусаби. В некотором роде это пугает Цукуеми. Потому что в интимной близости есть бесспорный элемент власти. Закрыв глаза, он на мгновение вновь ощущает на своем теле призрачное прикосновение — изящных, но равнодушных женских рук, обжигающих теплом. Ощущение от расплавляемой кожи, тающей легко, будто лед под палящими лучами.       Удивительно, как Богиня Солнца могла сжечь все вокруг себя, но рядом с ней Цукуеми всегда ощущал себя очень холодным. Вещью, на которую имеют право.       И каждый раз, ловя предсказания в темной воде, он думал: что судьба неотвратима, что ты уже не можешь повернуть назад.       Кости вновь начинают болеть и ныть.       Но затем мгновение проходит. В темноте раздается едва слышный шепот, от которого сердце пропускает удар, а потом бьется часто-часто, как птичка.       — Расслабьтесь. Я хочу сделать это приятным для нас обоих.       Его притягивают ближе, и теплые губы обжигают ухо, скользят дыханием по виску, после ныряя вниз. Цукуеми бездумно запрокидывает голову, обнажая шею.       Каждая минута этой ночи — в новинку. Все, что делает с ним Сусаби — узнаваемо, но незнакомо. То, что происходило между ним и Аматэрасу в постели — называлось по-другому. Да и в мужской форме он никогда не был с ней близок таким образом.       Щупальца, которые спрятались еще на этапе раздевания, в какой-то момент появляются вновь и выражают больше чувств, чем сам их хозяин: упираются в пол и удерживают Цукуеми с его ослабевшим позвоночником, цепляются за ноги Сусаби и просто изгибаются за спиной.       Когда Сусаби, наконец, начинает двигаться внутри, Цукуеми открывает рот и издает удивленный звук, звонко разносящийся по комнате. Вцепляется крепко пальцами в чужие плечи. И подгибает пальцы на ногах — рефлекторная реакция на удовольствие, которое пронзает позвоночник.       И сам начинает раскачиваться, вверх и вниз, входя в ритм движений простых и древних, как этот мир. Все издаваемые звуки естественным образом становятся частью этой ночи.       Терпкий аромат ирисов, легкий привкус стоячей воды от пруда неподалеку и характерный запах телесных жидкостей смешиваются в воздухе. Два тела сплетаются на скрипящих половицах, раздвинутые сёдзи по-прежнему открывают вид на пустующий двор, а под ними снятая одежда служит единственной подстилкой.       И никакого света луны.       Смертные верят, что лунный свет исполняет желания. Когда луны нет — желания не сбываются.       Поэтому не имеет значения, насколько они на виду, бывший Бог Пророчеств и нынешний: их никто не найдет и не побеспокоит.       В какой-то момент Цукуеми разлепляет ставшие влажными ресницы и на мгновение слепнет от зеленого света множества светлячков вокруг.       

***

      Когда Цукуеми просыпается, то утро очень ранее, прохладное и затянутое белесой дымкой тумана. Или это его глаза еще слишком нежные и сухие от слез?       Тяжелая рука перекинута через его бок, теплое дыхание обдувает затылок. Он приподнимается и видит за спиной полностью расслабленное лицо ученика. Сусаби обнажен, как и Цукуеми, его грудь мерно вздымается в глубоком сне. Такая безрассудная доверчивость. Такая же, как со стороны Цукуеми, когда он позволил ночью прижаться к себе со спины, открыв пустое отверстие на месте утраченной божественности. С момента возрождения в Лунном Море оно почти не затянулось.       Он вспоминает, как губы Сусаби касались его лопаток и позвонков, там, где кожа довольно грубо вновь переходила в холодное и полное заостренных краев стекло. Как они целовали маленькую отметку в форме лунного серпа на затылке, кусая и оставляя засосы — она и сейчас ощущалась покрасневшей и воспаленной.       Они оба совершили ночью слишком много безрассудных вещей.       — Причина, по которой я тебя отослал?.. Потому что я не хотел, чтобы ты мучался со своей любовью так же, как я когда-то.       Воспоминание звучит в ушах, будто колокол. Признание, вырвавшееся в какой-то момент ночью среди зеленого свечения и пронзительной тишины.       Поразительная честность от Бога Лжи.       Цукуеми спускается с энгавы в сад. Его босые ноги по щиколотки погружаются в покрытую росой траву, пока он затягивает пояс кимоно. Приходится применить немного божественных сил, чтобы привести одежду в порядок, но он все равно делает мысленную пометку обновить гардероб. Тело болит — но это приятная сладкая ломота в мышцах, к которой примешивается усталость после вчерашней работы в поле. Боль, которая заставляет Цукуеми слегка капризно мысленно вздохнуть, что секс хоть и был неплох, но, возможно, ему стоило вместо этого уговорить своего ученика сделать ему массаж.       Деревня постепенно пробуждается, наполняясь звуками утренней рутины. Где-то с протяжным лязгом точат серпы, откуда-то ветер доносит звон колокольчиков на шеях коров. Однако еще достаточно рано, чтобы Цукуеми мог пройти по главной дороге и не вызвать никаких вопросов…       Ему нужно уйти.       На мгновение его прельщает сладкая мысль остаться. Сусаби явно испытывает к нему чувства. Но хочет ли он, чтобы Цукуеми остался? Что это будет значить? Его прошлые грехи и поступки все еще останутся реальностью. И он останется Богом Лжи, любому слову которого никогда не поверят. Скажет ли он, что решил измениться? Скажет ли он, что все еще хочет разрушить мир?       Хм, пожалуй, в последнем случае ему как раз охотно поверят. Даже если это и будет настоящей ложью.       Люди всегда трактуют «правду» и «ложь» так, как им выгодно.       Он смотрит на свои пальцы, и те выглядят нормальными, человеческими, покрытыми бледной и мягкой плотью. Но потом моргает — и они вновь стеклянные и холодные. Цукуеми давно догадывался, что его неспособность восстановить прежний облик «Бога Пророчеств» связана не с утратой этого титула, а с его головой.       С его неспособностью полюбить и принять самого себя.       Цукуеми вздыхает. Чем выше поднимается солнце, тем более далекой становится ночь и все, что в ней произошло. Общее дыхание. Жаркая близость. Вкус слез и пота. Искренность, которая проявилась сама собой, потому что Цукуеми на самом деле никогда не умел лгать своим телом.       Когда-то он заметил в своем ученике растущие чувства и постарался не замечать. Это блажь. Он перерастет. Так он думал. И дело было не в том, что он не верил в любовь, а в том, что как раз-таки верил. Ведь он сам уже любил один раз в жизни. Любил неудачно и плохо. Было проще не пытаться перевести любовь к Сусаби, как к одному из его драгоценных детей, во что-то романтичное — хотя каждый мог заметить, что Цукуеми предвзят и выделяет ученика.       Прошлая ночь была слабостью. Цукуеми стоило отказаться от нее, но он всегда был эгоистом. Как тогда, тысячу лет назад, когда поцеловал своего ученика, поддавшись слабости. Только тогда было проще одуматься — Сусаби был юным эмиссаром в Лунном Море Цукуеми, звездой, которая смотрела на него, слушала его, которая еще не видела мир.       Очень похоже на Богиню Лжи, которая когда-то родилась в пустоте, и всем, кого она видела, была лишь одна Аматэрасу. И она влюбилась в нее без памяти.       Когда Цукуеми увидел в Сусаби «себя», это обожгло его внутренности огнем, разрушительным огнем. Будто тень Аматэрасу стояла за его спиной и смотрела на него своим обычным взглядом: как на вещь, как на игрушку судьбы. Цукуеми не хотел продолжать эту порочную и несчастливую линию со своим учеником.       Но сейчас Сусаби уже взрослый. Бог Луны и Пророчеств. Настоящий «Цукуеми». И ничего, что Цукуеми может ему дать — наставление, совет, руководство, — больше ему не нужно. И уж точно не теперь, когда он знает, что его учитель — всего лишь Злой Бог.       Ничего, кроме… самого Цукуеми? Что Сусаби может взять от него? Тело? Сердце? Душу? Все это ничего не стоит. Такая глупость. Прошедшая ночь должна была просто показать: как оно могло бы быть. Исполнить мечту, о которой тот-кто-дал-начало-всей-лжи-мира, знал, потому что сам иногда предавался этой мечте.       Пора идти дальше и возвращаться в реальность.       Он опускает руку, поправляя длинный рукав, и возвращает женский облик. Соломенная шляпа — на голову, длинная полупрозрачная вуаль скрывает лицо, пока Цукуеми шагает по пыльной проселочной дороге туда, где, если верить словам местных жителей, находится ближайший город.       Звезды на расцветающем небе гаснут одна за другой. Новолуние — это лишь мгновение, и оно уже давно минуло, но пройдет некоторое время, прежде чем сила в полной мере вернется к ней и ее ученику.       Лишь это позволяет Цукуеми так легко сбежать — оставив ученика, досматривающего сны, домик, к которому успела немного прикипеть душой, и эту деревню, которая смогла стать глотком воздуха для богини, которая когда-то готовилась умереть, но не умерла, и теперь не знает, что делать со своей жизнью.       Цукуеми собирается отправиться в более многолюдное место. Возможно, она даже заглянет в Хэйан-кё? На этот раз она подумывает заняться искусством. И стоит придумать правдоподобную легенду, чтобы вид женщины, одиноко путешествующей по стране, вызывал меньше подозрений. В большом городе не получится запудрить мозги каждому встречному.       Монахиня в паломничестве? Странствующая жрица?       Она может представлять саму себя — в конце концов, она все еще богиня. Лжи. Желаний. Снов. Луны. И это не изменится в ближайшее время точно. Пока хотя бы один смертный в мире начинает свою молитву со слов: «Милосердный лунный бог, исполни мое желание».       Она собирается построить свою жизнь заново, без всяких уз.       И тем не менее в душе она, безнадежно глупая, все еще хочет верить, поэтому оставляет записку.       

***

      Послание аккуратным ровным почерком на листе бумаге пахнет свежими чернилами и ирисами:       «Ты когда-то хотел найти свою звезду и убеждал меня, что это небесполезно. Пришло мое время искать.       Я не вижу будущее — но вижу «сны». Все несбывшиеся желания, о которых продолжают мечтать, возвращаются ко «мне». Поэтому, даже если через тысячу лет ты все еще будешь «этого» хотеть — приходи в Идзумо в день, когда смертные празднуют цукими. Я буду там».