Итонские мальчики

Мы с Джинни не дружили. Я называл его окостенелым хулиганом, а он меня — закостеневшим ботаником. Всё потому, что я приехал учиться, а Джинни. Джинни был наследником богатых родителей. И всё то, чему нас учили, он считал не нужным, отягчающим и абсолютно бесполезным. По крайней мере, я был в этом уверен — уж слишком часто он спал на уроках, прогуливал занятия и портил общественное имущество. В общем, хулиган хулиганом. И, как и свойственно всем хулиганам, в жертвы он выбрал лучшего ученика класса. То есть меня. Ничего такого не было: подножки, подначки, порванные листки успешно сданной контрольной. По началу я пытался давать отпор, ругался, говорил с преподавателями, жаловался на то, что он мешает мне учиться, но моё сопротивление лишь сильнее распаляло его желание меня задеть. И однажды наш Куратор не выдержал — запер меня и Джинни кабинете литературы и сказал, что пока мы не разберём «Красавицу и чудовище», он нас не выпустит. Выпустил, конечно. За пятнадцать минут до ужина. За это время мы успели поорать друг на друга, покидаться стульями (он), спрятаться под парту (я), разбить окно (он), вылезти из-под парты (я), схватить источник конфликта и угрожать выбросить его в разбитое окно (он), защитить книжку от выкидывания под дождь (я). Куратор посмотрел на всё это, вздохнул и сказал, что мы, конечно, свободны, но с нас сочинения, а не то будет «а-та-та». Я, конечно же, писал за обоих. Кураторское «а-та-та» плохо скажется на моё личном деле. Да и на его тоже. Не то чтобы мне было не плевать, но я тогда почему-то решил, что если буду делать за него уроки, то он отстанет. Да и не стоило его с Гастоном сравнивать, всё-таки читать он умеет. Наверное. Не уверен. Мне тогда, конечно же, поставили пятёрку. Целых две. А ему, кажется, двойку. Не знаю. У него с Куратором сложные отношения. Искренне думаю, что из-за денег ему многое прощают, и, очевидно, злюсь. Потому что мне не прощают ни-че-го. Вот и приходится сидеть в библиотеке по вечерам, добывая знания по крупицам. Я устал уже — время близилось к комендантскому часу, а понимания предмета в моей голове так и не сложилось. Нужна была ещё информация. Я вздохнул, пригладил листья бумаги, на которой писал, и встал. Пришла пора размяться. И взять ещё одну книгу — может там, наконец, будет понятно рассказано, а не как обычно. Библиотека была моим любимым местом во всей Школе. Большая, просторная, тихая. Бесконечность стеллажей, коридоров и толстых фолиантов, большинство из которых были написаны задолго до моего рождения. Арочный потолок создавал ощущение Святого места, храма, и я любил думать, что являюсь Служителем науки, заныривая в рукописи. Мне нравилось. И абсолютно не ожидал, что в одном из проёмов увижу его. Точнее их. Я в первую секунду даже не понял. И она, блин, стала роковой. Потому что следующее, что я почувствовал — это рука, панибратски хватающая меня за плечо и притягивающая к себе. — Смотри, кого привёл, — тяжёлый шёпот пригвоздил меня к месту. Почему я не услышал? То, как Джинни втрахивают в книжный стеллаж трое старшекурсников. Видимо, мой мозг не смог представить то, что в Храме, моём Храме, будет происходить секс. И проигнорировал предостерегающие знаки. Которые наверняка были. Потому что вбивали его мощно. Лицо раскраснелось, рубашка расстёгнута, руки цепляются за плечи того, кто его трахает. А глаза. Глаза он закрыл, как только я увидел его. На губы и брови я не смог посмотреть — испугался. Хотя тогда экспрессивно, со смешком, подумал, что мне нужна книга, которая у него где-то под поясницей. Может, если я их вежливо попрошу, они подвинутся, я возьму и уйду? — Хочешь присоединиться? — один из них таки подтащил меня ближе, проигнорировав моё неуклюжее блеяние «книжка…мне…». — О, — тот, который вбивал в Джинни свой член, перевёл на меня взгляд, — это же тебя наша шлюшка достаёт? — он резко оторвал Джинни от стеллажа, повернулся, не отпуская его с себя, и также резко, без предупреждения, ударил его в солнечное сплетение. Джинни, беспомощно скользнув ослабленными пальцами по его плечам, не удержался и полетел. На меня. Я поймал его за плечи чисто инстинктивно — иначе бы Джинни точно ударился головой. Если уже нет. Смотреть ему в лицо я всё ещё боялся и потому встретился взглядом с Громилой — так я мысленно обозвал эту махину из мышц, сверкающую прессом и горделиво размахивающей Джинни, словно иллюстрируя выражение «да вертел я тебя на члене». — Если не ты, то тебя, — кто-то положил руку мне на поясницу и подтолкнул, — или брезгливый? — А? — я не понимал, чего от меня хотят, и пытался сдержать истеричный смех и неуместные шутки. — Это просто, — меня взяли за плечо и резко дёрнули назад, — утыкаешь ртом в пах, а дальше он сам работает. — Что? — мне стало страшно. Ситуация вдруг стала реальной: я отчётливо почувствовал чужую ладонь у меня в штанах, а нос Джинни ткнулся мне в правое яичко. А ещё кто-то положил мои руки на его горло и заставил сжать — я почувствовал, как дёргается кадык моего хулигана и оцепенел от ужаса. — Неужели не хочешь наказать его за все шалости? — тот, кто лазил у меня в штанах, подошёл сзади, приобняв меня. — Такие, как он, заслуживают только это. — Не волнуйся, мы научили его не кусаться, — уверенная ухмылка, особо глубокий толчок, и нос Джинни скользнул по моему паху. А чужая рука легко расправилась с ремнём и пуговицами. — Он богатая шлюха, — одобряющей шлепок по моей голой заднице, — получай удовольствие, — и я почувствовал, как головку члена обволакивает что-то горячее и влажное. Я сглотнул, а старшекурсники довольно заулюлюкали. — У него свободны руки, ребят, — Громила рассмеялся, положив ладонь на живот Джинни. Он так его сминал. Мне стало дурно. Я не видел того, что происходит по бокам: мог смотреть только на кубики Громилы и думать о том, что моя ладонь целиком поместилась бы на одном. Отодвинуться я тоже не мог — старшекурсник, державший меня за ягодицы, тоже был мощным. Он же не давал отстраниться, постоянно подталкивая навстречу губам Джинни. Совершенно не помню, как они ощущались. Даже не уверен, что у меня стоял — настолько сюрреалистичная ситуация. — Что-то он сегодня совсем не старается, — голос справа был недоволен. — М-м, — Громила толкнулся особенно глубоко, и у меня свело ноги — Джинни издал очень странный звук, вовсе не ассоциирующийся с удовольствием, — сейчас накажем, — он вошёл до конца, и Джинни, кажется, закричал. Я не знал точно, потому что мой член ему мешал. Эта мелкая неприятная болезненная дрожь онемения мгновенно поднялась выше и осела в горле невозможностью высказаться. Ни туда, ни сюда. — Давай сюда карандаш, — Громила усмехнулся, глядя на меня. — Позволь-ка, — кто-то коснулся моего уха. Я рефлекторно моргнул, и реальность схлопнулась — Громиле передали мой карандаш. Я постоянно держал его за ушком. Так просто удобнее было. А ещё я не любил короткие карандаши, мне было неудобно их вертеть. И плохо заточенные. И этот карандаш, заставивший Джинни извиваться, пытаясь уйти от щекотки, пока кто-то обрисовывал его рёбра, резко включил чувства обратно: я вдруг увидел члены, Громилу и впалый, весь в синяках, живот Джинни, сквозь который отчётливо было видно чужой член. Или это мне показалось. Я даже потянул руку — проверить, и Громила рассмеялся. — Не веришь, что ему нравится? — он оттянул бельё Джинни и показал член, стоящий колом. — Или захотел-таки справедливости? — он усмехнулся и направил карандаш ко мне. Тупым концом. Я сглотнул и вернул руку на место, сжав плечо Джинни. Надо это заканчивать. — Так сейчас перестанет, — кто-то хохотнул, выхватил у Громилы карандаш и резко, со всей силы, воткнул его в уретру Джинни. Он вскрикнул, а Громила кончил в него — я это понял по его закатанным от удовольствия глазам и сперме на впалом животе. Было такое чувство, что она, как фонтан, вылилась из пупка, хотя через мгновение я понял — это кончили другие. Джинни упал как только Громила отпустил его. Я смотрел на его тело, выглядещее инородным, грязным предметом на полу моего Храма, и чувствовал себя идиотом. Надо было их бить. Сопротивляться. Хоть что-то сделать. А не… — Пустышка, — резкий удар сапогом в живот Джинни прервал мои мысли. Он просто потянулся к члену, а кто-то наступил на его запястье, пригвоздив к полу. Джинни болезненно зашипел. — О, ты не кончил? — меня потрепали по щеке. — Ну развлекайся тогда, — и шепнули на ушко, — он весь твой. И они ушли. — Бессмысленно их догонять и бить, да? — я нервно рассмеялся, присев на корточки рядом с моим окостеневшим хулиганом. Рёбра выпирали так, что мне казалось: если прикоснусь, то порежусь. Джинни зажмурился, хотя глаза он ни разу не открыл с тех пор, как я появился, и притянул руку к груди. Ту, на которую наступили. Я вздохнул и, переселив себя, посмотрел на его пах. Крови не было, но член раздулся и посинел. — Я сейчас достану, — и буду молиться, чтобы грифель не сломался. Он помотал головой и заскулил, зажмурившись ещё сильнее. Я осторожно погладил его по волосам, успокаивая. Легче не стало. Ни мне, ни ему. Я опустился на колени и осторожно коснулся конца карандаша — Джинни закусил губу и болезненно вздрогнул. Я почувствовал, как на висках у меня выступил пот, и слегка, совсем слабо, потянул карандаш на себя. Джинни резко выгнулся и, открыв рот, поднял здоровую руку и закусил запястье, подавив крик в него. — Кого мне позвать на помощь? — я сдался. — Куратора? Медбрата? Он помотал головой и опустил руку. Нервно, болезненно. Я понял, что если не я, то он, и, закусив губу, осторожно потянул карандаш. Джинни завыл, и я почувствовал, что он плачет — такой отчаянный скулёж. — Сейчас, — я обхватил его член второй рукой, чтобы он не дёргался, и осторожно начал вытаскивать, пытаясь не причинять лишней боли. Он выгнулся в спине и болезненно застонал. Я пытался не смотреть на его лицо и не отвлекаться, но не мог не жалеть его. Видел, как напрягается его живот, видел выпуклые вены и то, как он вытягивает ноги — бёдра как у каменных статуй. Натянутые, жёсткие, тонкие. Я рывком вытащил карандаш и выдохнул: — Целый. Джинни свернулся в комочек, громко всхлипнув. Никогда раньше не видел его слёз. — Эй, — я осторожно коснулся его спины. Он был в рубашке, в белье, но без штанов. — Пойдём, — я старался говорить мягко, — нельзя тут оставаться. Он дёрнулся, вздрогнул и тихо прошипел: — Отвали. — Тебе нужна помощь, — я убрал руку. — Не нужна, — даже по голосу было ясно, что он врёт. Всё его тело кричало «Помоги мне». Дрожащие плечи, смявшаяся рубашка, запутанные, грязные волосы, жёсткие плечи, напряжённые ноги. Я не мог уйти. — Ладно, — я повернул его на спину — очень легко далось. И навис сверху. — Они были правы? Хочешь, чтобы я тебя трахнул? — Валяй, — глаз он так и не открыл, но выражение лица. Я никогда не забуду эти дрожащие губы, мокрые от слёз щёки и поднятые брови — этот диссонанс помешал мне услышать его просьбу. И я, не придумав ничего лучше, принялся застёгивать его рубашку. А когда застегнул, надел на него штаны — они валялись в полуметре. Он не сопротивлялся — чисто физически не мог. Хотя вздрагивал каждый раз, когда я прикасался к открытым участкам кожи. И шумно выдыхал, если надо было менять положение тела. И плакал. Слёзы у него не останавливались. Я хотел пошутить, что если он так продолжит, то превратится в море, но сдержался. Ему сейчас не до шуток. — Всё будет хорошо, — я не знал, как его утешить. Не обнимать же человека, вздрагивающего от любого прикосновения. Да и вообще-то мы не друзья. — Думаешь? — он криво усмехнулся и открыл глаза. Я вздрогнул от неожиданности. Не успел отвести взгляд и понял, что зрачки у него обычные. — Их надо наказать, Джинни, — я помог ему встать. Каждое движение отдавалось болью даже мне. А я ведь просто смотрел, как он болезненно морщится, старается лишний раз не дышать, держится за руку и пытается не опираться на меня. — Они держат моего отца за горло, — он прохрипел, попытавшись отстраниться, — не лезь в это. — Но так за это ж и можно прищучить! — я сказал это чуть громче, чем хотел, и Джинни, получив энергию от моего вскрика, шагнул вперёд. Естественно, упал. Я еле подхватил его. — Не лезь, — он сжал своё плечо с такой силой, что пальцы побелели. Я приобнял его за талию и пошёл вместе с ним. Куда идти, я не знал, а он выбился из сил через три шага — облокотился на меня и прикрыл глаза, прерывисто выдыхая. Всё моё естество кричало о том, что Джинни — принцесса в беде, а я просто обязан его спасти. Сам. Без куратора, взрослых и других более знающих людей. Я смотрел на его плечо и думал о том, что я идиот, а не герой, и спасать надо было полчаса назад, а не насиловать. Естество сопротивлялось: кричало, что оно тогда ещё спало, а пробудилось только когда Джинни поднял своё худое плечико, пытаясь скрыть собственную боль. Я ему не верил, но решил, что сначала — душ. Там естество подуспокоится и разрешит мне обратиться за помощью. Обычно я радовался тому, что библиотека, душевые и спальни находились близко друг к другу — буквально пять минут ходьбы под присмотром достопочтенных метров, взирающих на нас с высоты своих портретов. Но сейчас эти пять минут показались вечностью. К концу я практически молился о том, чтобы добрые взрослые спалили нас сами. Чтобы кто-нибудь пошёл проверять все ли соблюдают коммендантский час. Хоть на какую-нибудь помощь. Потому что сам я не знал, что делать. — Джинни, — я осторожно отпустил его, и он скатился по стеночке. Кафель был по всей душевой, а перегородок, как и дверей, между лейками не было. Давняя традиция школы. — Не кончай только внутрь, пожалуйста, — он промычал и завалился на бок, держась за раненую руку. — Э, — я потянулся к его рубашке, — нам надо раздеться, — я имел в виду «ему», но успокаивающий тон почему-то всегда нёс с собой множественное тепло. — Да не, — он сонно махнул рукой, показывая, что можно и так, но я был не согласен. Хорошо бы найти ему чистое, конечно, но оставить его одного казалось немыслимым. — Да да, — я передразнил его и осторожно стянул рукав со здоровой руки. Больную он давать не хотел, но я, ценой двух его болезненных стонов, всё-таки справился. Со штанами и бельём было легче — тут он особо не сопротивлялся, да и я был предельно аккуратен. — Любишь, когда чисто? — он проморгался и, заметив, что мы в душе, вопросительно посмотрел на меня. — Ага, — я кивнул, ни о чём не думая. Встал и включил воду. Джинни попытался отползти, чего-то испугавшись, и я направил поток воды в его сторону. Игриво так. Даже улыбнулся. А он вскрикнул, дёрнулся и взмолился: «Не надо!». Я так испугался, что выключил воду и подбежал к нему. Он весь дрожжал, и я обнял его, просто чтобы успокоить. Джинни сжался в моих объятиях и заревел, что-то рассказывая мне про пытку льдом. Я обнимал его и повторял, что вода тёплая, я проверил, всё хорошо. Он не верил. Даже когда я, пытаясь доказать ему, включил верхнюю лейку и встал под поток вместе с ним. Всё равно не поверил. Только когда душевая заполнилась паром, а я вжал его в себя так крепко, как только мог, Джинни расслабился. Я опустился с ним на колени. Намылил ему голову и понял, что прикосновений он все ещё боится. Просто объятия были статичные. Он привык. А каждое новое действие заставляло его дрожать. Я выругался про себя и взял мочалку — только она. Стало полегче. Спину он дал мне вымыть, а вот грудь и живот — нет. Сказал, что хватит, и я выключил воду. И, весь мокрый, принялся снова его одевать. Только сейчас понял, что ботинок на нём нет. Чёрт. Пол же холодный. — А где твоя комната? — я поднял на него взгляд, но Джинни помотал головой, сжавшись. — Ладно, — я вздохнул. — Просто оставь меня тут, — он выставил ладонь вперёд, как бы запрещая мне подходить. — Не могу, — это было бы бесчеловечно. Правильно, но бесчеловечно. Естество было против: нельзя оставлять принцесс в беде и всё тут. Я вздохнул ещё раз и встал, подняв и его. — Почему? — уходить ему не хотелось. — Мама меня не так воспитывала, — я показал ему язык и потянул на себя, в Джинни, потеряв равновесие, упал мне на плечо и заткнулся. Ну и хорошо. Так его нести было легче. Он так и не сказал мне, где его комната, и пришлось тащить его к себе. Я открыл комнату и прищурился: сосед уже спал. И с одной стороны это радовало, потому что можно было ничего не объяснять, а с другой стороны — и куда мою хулиганистую принцессу теперь? Джинни решил эту проблему за меня — он просто упал на мою кровать. Отлично. А мне-то куда?