Итонские мальчики

Утро выдалось недобрым. Во-первых, потому что мой сосед даже не подумал о том, чтобы разбудить меня к первой паре. Во-вторых, потому что Джинни даже не удосужился оставить записку после того, как смылся. Опять же, не разбудив меня. В-третьих, потому что спать за столом неудобно. И на завтрак я опоздал. В итоге на пару я пришёл голодным, злым и очень встревоженным. Мысли не собирались в кучку: знает ли куратор? Надо ли поговорить с Джинни? Как он? Ему, наверное, нужна профессиональная помощь? Может рассказать его отцу? Вроде понимающий был мужик. По крайней мере очень вежливо выслушал мою речь о том, что Джинни нарушает устав школы и подрывает достоинство благородной фамилии, обижая меня – бедного студента на стипендии. Ничего после этого, конечно, не изменилось, но по плечу меня похлопали и рекомендательное письмо на стажировку написали. В целом, тогда я был доволен. А сейчас почему-то думалось, что моё постоянное «эй! смотрите все! меня буллят!» сказывалось на Джинни куда сильнее, чем на мне. По крайней мере меня никто в библиотечный стеллаж не втрахивал. Я не мог сосредоточиться на занятии. Рука вычерчивала его имя, сердце атаковало острым «надо было что-то сделать, как-то совсем не по-рыцарски получилось», а мозг парировал «ну так и мы не рыцари». Я запутался. Надо было с кем-то поговорить. Хотя бы узнать, как он. Где он. Вдруг он вообще вешаться пошёл? После пары я метнулся к куратору. Джинни точно с ним дружил. Да и если он сам не удосужился со мной поговорить, значит я могу делать, что хочу! В том числе и рассказывать взрослым о том, что его обижают! Я, конечно, понимаю, что мы сами уже не маленькие и на моём собственном примере жалобы ни к чему не приведут, но карандаш в члене это же серьёзнее подножек и приклеенных на спину листочков! В общем, в кабинет литературы я вбежал решительно. Полный намерения всё рассказать, защитить и, если понадобится, выступить свидетелем в суде. Но, встретившись глазами с куратором, стушевался. И честно выпалил: – Я у вас трус. – И слава Богу, – он приподнял бровь и уголок губ. Всегда так делал, когда был доволен. Я удивился: – Почему? – Потому что выживешь, – он сел на стол, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди, – закрой дверь. – Разве, – я окончательно запутался, послушно закрыв дверь. Мне всегда она нравилась: одна из немногих полукруглых дверей во всей Школе. Старая. Вся исписанная. Я любил прикасаться к ней, чувствовать бороздки под пальцами, выгравированные задолго до моего рождения, и вглядываться в тёмное дерево. Иногда мне казалось, что, входя в класс литературы, я превращаюсь в одного из рыцарей Авалона. Но конкретно в тот момент я чувствовал себя, в лучше случае, сенешалем нашего короля. Это не помогло, и обернулся я совсем уж потерянным. – Я мог что-то сделать, и не сделал, – прозвучало слишком быстро, обвинительно и надрывно. – О чём речь? – он приподнял бровь, внимательно вглядевшись в меня. Никогда не мог удержать ответный взгляд. Вот окно за его спиной. Осень такая. Осенняя. Красные листочки клёна, тучки, серые, и, можно лучше сочинение напишу, да? Я что-то невнятно простонал, закатил глаза и сел за ближайшую парту – первый ряд, но дальний угол. Положил локти на столешницу и уткнулся лицом в ладони. Попробовал закричать – его упражнение. Не получилось. А вот слёзы. Они сами пришли. – Джинни обидел? – он подошёл и легонько коснулся моей спины. Звучал участливо. – Можно мне воды? – я чувствовал себя не только Кеем – молочным братом Артура, но и девчонкой. Ведь на… втрахивали даже не меня! Мне вообще ничего не сделали. А я сижу, реву и рассказать ничего не могу. – Что он сделал? – вздох был такой. Как будто это точно Джинни. И он точно что-то сделал. Но воду мне протянули. Во фляжке. Я выпил, тайно надеясь, что это не вода, но нет, наш куратор не подбухивает. – Стал жертвой насилия, – я скороговоркой проговорил в ладони, не надеясь, что куратор поймёт. Я и сам себя не понял. – Что? – куратор опустился на соседний стул и слегка приобнял меня за спину. – Я не расслышал. – Джинни, – я повернул к нему голову, – он, – надо собраться с духом, – я, – да чёрт, – где он? – В больничном крыле, – он слегка поморщился, когда сказал это. – Да? – я облегчённо выдохнул. – Поссорились вчера, что ли? – он протянул мне платочек. – Нет, – я помотал головой и вытер слёзы, глубоко вздохнув. – Ты что-то хочешь мне рассказать? – он звучал участливо. Да. Да, хочу. Я даже кивнуть не смог – просто смотрел на него и чувствовал как в уголке глаза собирается слеза. Безопасно ли это для Джинни? Они же близки: он бы рассказал, если бы можно было. Додумать мне не дали спокойно-вопрошающим: – Почему ты считаешь себя трусом? Потому что ничего не сделал. – Что случилось? – он сжал моё плечо, приблизившись. – Я, – если он знает, что Джинни в больнице, значит знает и почему, – он ночевал у меня эту ночь, – я зажмурился. – Оу, – коннотация была непонятна, и я, испугавшись, что куратор подумает, мол это я его так, затараторил: – Я учился в библиотеке, разбирал принцип невидимой руки, и мне было непонятно, я решил, что есть книги, где объясняется лучше, и вот, они же у дальних стеллажей, там мало людей обычно, да и вечер был, минут за двадцать до коммендантского часа, там же тема маленькая, я хотел, и вот когда я подошёл, там были они, и Джинни, – тут воздух закончился, и я снова позорно расплакался. – Понятно, – куратор отвернулся и откинулся на спинку стула, – ты не виноват, Джим, – он хлопнул меня по плечу, вздохнув. – Я должен был что-то сделать! – я вскрикнул, разревевшись в голос. Это всё было неправильно. – Ничего ты не мог сделать, – он покачал головой, – любое твоё действие сделало бы хуже, – он вздохнул и поднялся. – Надо было остановить их! – как в легендах. Бац-бум-бах, и всё, и нету больше зла. – Вот ты серьёзно думаешь, что у тебя больше влияния, чем у сына одного из древнейших родов страны? – он приподнял бровь и усмехнулся, посмотрев на меня сверху вниз. – Он сказал, что его отца держат за горло, – я вытер слёзы и поднялся. – И не только его, – куратор пожал плечами и, подойдя к двери, провёл по верхней, полукруглой надписи, очерчивающей верхушку: – Violentia in sanguine nostro est. – Мы цивилизованные люди! – я вскинулся, скрестив руки на груди. – Уже всё не так! – Да неужели? – он тихо рассмеялся и открыл дверь. – Напомнить, сколько лет Библии? – Пф-ф, – я обнял себя руками и вышел из кабинета, – тогда времена были другие! Более жестокие! А сейчас ресурсов много. – Всем хватает? – он тихо смеялся, мучая меня философскими вопросами. – Можно их поделить! – я сопротивлялся. – Да неужели? – он смеялся уже открыто. – Человеческая жизнь ценна, – я упорно стоял на своём. – Никто и не спорит, – куратор пожал плечами и замолчал, а я, вздохнув, опустил руки. Видимо, он не хочет ничего делать. Это всё не вкладывалось в мою картину мира. – Разве вы с ним не дружите? – за пару коридоров до больничного крыла, я наконец осмелился задать этот вопрос. – Я помогаю Джинни чем могу, – он пожал плечами, – закрываю пропуски, например, или, – он как-то странно посмотрел на меня, – пытаюсь помирить с понравившейся девочкой. – А? – у нас тут не было девочек. Я как-то глупо моргнул. – Не дави на него, – он вздохнул и, потрепав меня по волосам, зашёл в больничное крыло и толкнул меня мимо медбрата, в палату. Джинни лежал на спине и читал книгу. Не думал, что когда-либо увижу его таким. Заинтересованно-учащимся. Он мне даже открылся с новой стороны: не хулиган-задира, а… волосы у него, оказывается, красивые. Как на полотнах прерафаэлитов. Волнистые, желтые, немного пушистые. И лицо тоже красивое. Раньше я этого не замечал: жеманность и самодовольство всё портили. – Привет, – я поздоровался, и Джинни резко отложил книгу, накинув на себя маску хулигана. – Что читаешь? – Не твоё дело, – грубо. – Я хотел узнать как ты, – я решил, что выше этого. И осторожно шагнул вперёд: Джинни, вроде бы, никак не отреагировал. – Нормально, – он скрестил руки на груди и нахмурился, – на теорию чисел забегу, – он зачем-то показал мне язык. – Хорошо, – я сел на край его кровати и кивнул, – значит, у нас есть примерно пять часов, чтобы разобрать, – я скосил взгляд на то, что он читает, – Демокрита на атомы, – я сострил, улыбнувшись, а Джинни насупился. – Уходи, – он снова показал мне язык и обнял себя руками. – Не-а, – я физически не мог. Идея о том, чтобы подтянуть Джинни по учёбе задвигала мою вину за вчерашнее так далеко, что я наконец-таки смог дышать. – Не уйду. – Нет, уйди, – он нахмурился и попытался толкнуть меня ладонью. Такой слабый удар был. – Сейчас обниму, – я угрожал, улыбаясь. – Да блин, как ты не! – он закричал, нахмурившись, а я исполнил свою угрозу. Обнимать его такого легко – ноль сопротивления. Слишком слаб, чтобы оттолкнуть, и моё плечо, оказывается, классная заглушка. А то, что он там кусаться пытается – ну и пусть, форма тут слишком толстая – почти неощутимо. – Прости меня, – я знал, что не простит, но не мог не попросить прощения. Кажется, Джинни разревелся. Не знаю. Я чувствовал себя хорошо, обнимая его. Вкус воздуха, чистого воздуха, оказывается, такой желанный и необходимый. Я просто не мог его отпустить: слишком освобождающе приятно. А Джинни, сдавшись, в конечном итоге прижался. И только когда он затих, я отпустил его. – Ну давай, ботаник, рассказывай, – он проворчал, протянув мне книжку. Естественно, ни на какую теорию чисел мы не пошли. Просидели в палате весь день, а вечером меня выгнали. Про старшекурсников он мне так ничего и не рассказал. Делал вид, что ничего такого не произошло. Но стал ближе: больше не задирал меня и не мешал учиться. К нему и его шайке я не подходил, но иногда ловил на себе долгие взгляды. А вечерами, когда все занимались играми, ловил его, вёл в библиотеку и заставлял прорешивать задачи. Они ему не нравились: Джинни был гуманитарным мальчиком. И с куда большим удовольствием рассуждал со мной о сократовской пещере, вопросах релятивизма и политической системе первых людей. Смотря на него, я всегда думал о том, что понимаю, почему такие как он – элита. И каждую ночь возвращался к тем, кто не понимал. Кошмары меня преследовали. Я практически не мог спать и бесил своего соседа постоянно включённой лампой: хотелось вырубиться без сил и без снов. Но с учёбой это не работало, наоборот, всё дошло до того, что я физически не мог переступить порог библиотеки: меня трясло. И тогда я посмотрел в сторону физических активностей, которые обычно обходил стороной. Бегать умею, подтянуться, в случае чего, смогу – и нормально. – Я не могу спать, – я пожаловался куратору после того, как он отругал меня за описку «bed» вместо «bad». – Попробуй греблю? – он приподнял бровь. – Выматывает. – Хорошо, – я серьёзно кивнул. Конечно, чтобы попасть в команду, надо было постараться, но в целом лодок хватало всем. И таких же неумех, как я, было много. Поэтому заниматься мне разрешили. И это сработало: в дни тренировок я спал как убитый полноценные восемь часов. Джинни тоже там был: ему по статусу положено выигрывать соревнования. Я знал это, но не всматривался. Ни в него, ни в команду. Боялся увидеть их. Не знал, что я сделаю. Не знал, что надо сделать. Я много думал об этом, представлял себя с мечом в руке, спасающего свою принцессу, но в глубине души я знал, что случись мне пережить этот ужас ещё раз – всё повторится. – Ты как? – я привык обнимать его при встрече. Когда мы одни. Крепко-крепко, но не передавливая рёбра, а просто вжимая в себя. – Нормально, – а он привык не фырчать и прижиматься. Кажется, он тогда чувствовал себя защищённым. – Меня не каждый день трахают, если ты всё ещё об этом переживаешь, – Джинни шутил, пытаясь вернуть мне чувство нормальности, но каждый раз меня это задевало. – Вообще не должны тебя, – я закусил губу – слишком сильная чёрная волна, – Джинни, – я поцеловал его в макушку, пытаясь спрятаться от собственного цунами. – Ну что мне сделать, чтобы ты перестал себя винить? – звучало почти что отчаянно. Я промолчал. Потому что понятия не имел. – Давай ты меня тра-а… – он, что-то почувствовав, поправился и сказал спокойнее, – давай ты покажешь мне, что это может быть приятным процессом любви? – он заметно затих и конец фразы проглотил. Я обнял его покрепче и ласково поцеловал в макушку: – Как? Он не знал. Я пробовал его гладить, просто гладить. По спине, по руке, по талии. В лучшем случае он фырчал и куксился, в худшем – паниковал. Целовать я не пробовал – всё-таки, доверие должно быть для таких интимностей, а он от прикосновений иногда дёргается. Куратор не знал, как тут помочь, а Джинни, узнав, что я с ним консультировался, то ли взбесился, то ли расстроился, то ли разозлился. Не знаю. Но то, как он опустился на колени, завёл руки за спину и открыл рот, уткнувшись носом мне в бедро, никогда не забуду. Секунду назад – кричал на меня, а стоило мне открыть рот и поднять руку – глаза в пол, спина прямая, правая рука обнимает левую. Я присел рядом с ним и долго-долго обнимал, повторяя, что всё хорошо. Он в безопасности. Я любил повторять ему, что он в безопасности. Это меня отпускало. Не думаю, что Джинни верил мне, но хотя бы не убегал. А потом, в один из дней, я задержался в сарае, где стояли лодки, и услышал их. Громилу, компанию и Джинни. Его я научился отличать по шагам. Я замер. У нас был большой сарай: несколько рядов лодок, вёсел, кубков. Всё это смешивалось в причудливую змейку барахольщика – нашего завхоза. Меня им точно не было видно, и это мой шанс. Тогда мне так казалось. Взять весло побольше, выбежать, начать драться, позвать на помощь? – Давненько мы тебя не воспитывали, шлюшка-Джинни, – голос Громилы эхом раздался в моей голове, а следом, чёткое, жёсткое. – На колени. Я зажмурился. Не хотелось видеть. И слышать то, как Джинни отсасывает – тоже. Страх сковал меня как тогда. Я не мог пошевелиться, даже закричать не мог. Перед глазами всплывали картинки: вот Джинни на коленях, скрещивает руки за спиной, открывает рот, Громила расстёгивает штаны, берёт Джинни, моего Джинни, за волосы и насаживает на свой член. Говорит, что если он не хочет, чтобы было как в прошлый раз, то надо хорошенечко постараться и оттягивает его щёку, заставляя принять член целиком. Меня тошнит. Как будто это не он, а я. Приходится заставить себя открыть глаза: если я не остановлю их сейчас, то это не закончится никогда. Весло руки находят непроизвольно и, наперекор голосу разума, подчиняясь велению сердца, я вышел и попробовал ударить одного из них. Естественно, у меня ничего не получилось. Их трое, а я один. И каждый из них в три раза больше меня. – Смотри-ка, кого нашёл, – мне скрутили руки. – Не наигрался в первый раз? – Громила рассмеялся, жестом приказав отпустить меня. Он не дал Джинни повернуться, с силой надавив ему на затылок и заставив Джинни уткнуться носом ему в пах. – Остановитесь! – я хрипел, понимая всю бесполезность этой фразы. – Ну-ну, – он рассмеялся, – со старшими надо делиться, но, – кто-то завязал мне руки, – и тебе достанется, – мне подмигнули. Джинни отпустили выдохнуть, и он, взглянув на меня умоляющими глазами, одними губами прошептал: «Не лезь». – Ну-ну, – его потрепали по щеке и резко подняли, – он же не ублюдок голубых кровей, – он рассмеялся, а Джинни съёжился, позволяя содрать с себя штаны, – мы его не тронем, но и испортить веселье не позволим, – он поднял голову Джинни за подбородок, а Второй – повыше и подлиннее, вытащил член из брюк и начал надрачивать. – Давай быстрее его, а то слюна высохнет, и придётся насухую, – он проворчал, дёрнув Джинни за плечо. – Опять кровище будет. – Да, – Третий прищурился и перевёл взгляд на меня, – есть и другие способы доказать младшим, что в богатых тварях течёт вовсе не голубая кровь, – он достал из кармана квадратик смазки и кинул её Громиле, а сам ушёл из моего поля зрения. – Поблагодаришь его ротиком, Джинни, – Громила пожал плечами и поставил Джинни на четвереньки. Обошёл его, обхватил ладонью свой член, выдавив на него смазку и, придерживая его за бёдра, вошёл. Он не церемонился: быстрый, сильный толчок, заставивший Джинни вскрикнуть. Второй потрепал его по волосам, рассмеявшись и уважительно присвистнув Громиле, обернулся ко мне: – Смотри-ка, шлюшка похудела: член виднеется ещё лучше, – для наглядности он оттянул кожу на его животе, а меня снова затошнило. Я зажмурился, пытаясь подавить порывы рвоты. – Это превращает его в инопланетную девочку и лишь отдаляет, – Третий подошёл сзади и погладил меня по волосам, – не бойся. Он массировал мою голову ладонью, пока я, сидя на коленях, слушал, как Джинни трахают. Судя по причмокиванию – в обе стороны. Я не смотрел. Не хотел смотреть. И слушать тоже. Хотел бы шептать «Пожалуйста», кричать или хотя бы пытаться, но не мог. Останавливал его умоляющий взгляд «Не лезь». Он был стеной, которую даже цунами моей вины не могло сбить. – Если не будешь смотреть, то не поймёшь, – Третий опустился и скучающе прошептал мне на ухо, – что он всего лишь жалкая шлюха. Я зажимался, и Третий, устав со мной работать, обратился к Джинни: – Эй, мелкая продажная тварь, хочешь отлизать своему рыцарю? Я дёрнулся, а Джинни болезненно застонал – с ним что-то делали. Я зажмурился ещё сильнее, почувствовав как желудок сворачивается в узел. За себя страшно не было, а за него – бесконечно. – Попроси его посмотреть, – это Громила. И, судя по звукам, он делал Джинни больно, – иначе зачем нам глазки? – Д-джим, – он прохрипел. У меня сердце оборвалось, – п-пожалуйста. Я открыл глаза. Джинни всё так-же стоял на четвереньках, но весь вес перенёсся на колени – руки были заломаны, член Громилы глубоко внутри, а Второй тёрся головкой о скулу и раскрасневшийся глаз Джинни. Я задохнулся от ужаса, а Второй обернулся и улыбнулся мне: – Не закрывай, – и подмигнул, направив член в губы Джинни. Тот, опустив голову, чтобы я не видел его лицо, взял. Третий хмыкнул и, не спеша, вальяжно, подошёл. В противовес грубым и жёстким толчкам Громилы и рваного темпа Второго, он начал его гладить. Сначала по плечам, потом по бёдрам. Джинни трясло от этого: я видел, но это как будто никак никого не останавливало. Он, ласково прикасаясь, принялся расстёгивать рубашку Джинни, отчего того заштормило ещё сильнее. – М-м, он всегда так вкусно сжимается от твоих пальцев, – Громила протянул, звонко шлёпнув Джинни по заднице, отчего тот выгнулся и сжал ладони – гравий врезался ему в кожу. Я практически физически почувствовал эту боль. – Условные рефлексы надо подкреплять, – третий усмехнулся и снял с Джинни рубашку, ласково поцеловав того в затылок. – Лучше убери член изо рта, – он прошептал это вкрадчиво, и Второй, проворчав, убрал. – У меня есть ремень, – он стянул его с себя и усмехнулся, – не сможет закрыть рот и будет классно вибрировать. – Валяй, – Третий провёл пальцами по линии позвоночника Джинни, пока Второй вставлял пряжки ремня в рот Джинни так, чтобы тот не смог его закрыть. – Не бойся, Джим, ему нравится, – Второй погладил пальцами член Джинни, показывая мне его возбуждение. – Ты же в прошлый раз понял, – Громила пожал плечами, ускоряя темп, – эта шлюха иногда даже кончает чисто от члена. – Да, кончать они любят, – Третий причмокнул, встал и куда-то отошёл, пока Второй недовольно ворчал от того, что пряжки ремня холодные, а слюна Джинни неэстетично скатывается по подбородку. – Какое у тебя любимое число, Джимми? – Громила посмотрел мне в глаза. – Один? – я не узнал свой голос. – Число, а не цифра, – Третий неодобрительно покачал головой и резко, без предупреждения ударил Джинни каким-то прутом – кожа рассеклась так, что даже я закричал. Второй удовлетворённо промычал – его член был внутри Джинни в этот момент. А Громила блаженно закатил глаза. – Ну же? – Третий обернулся на меня, когда я затих. – Д-десять? – у меня не было выбора. Но они вводил меня в игру. – Считай, – Третий ухмыльнулся и ударил Джинни ещё раз: наотмашь, сильно, оставляя красную полоску поперёк первой. – Д-два, – я задыхался. – Ох, как хорошо, – Громила стонал, толкаясь в Джинни. Третий удовлетворённо улыбнулся и ударил ещё раз: на этот раз параллельно. – Т-три, – меня трясло. – Молодец, – Второй оттянул щёку Джинни, толкаясь внутрь. Следующий удар был громким – этот свист выбил из меня дух. – Ч-четыре, – эти твари запрещали ему дышать. – П-пять, – и мне. Следующие два удара Третий меня не ждал – быстро и чётко. Левая и правая ягодицы, на которых тут же возникли бугорки воспалившейся кожи. – В-восемь, – я смог выдохнуть только на восьмом – по лопатке. Мне казалось, Джинни в отключке, я молился, чтобы он был в отключке. – Видишь? – Второй обернулся на меня. – Кровь красная, – он провёл пальцем по спине Джинни, показывая мне. – Д-девять, – я молился, чтобы Третий заехал по кому-нибудь из них. Но он бил чётко. По Джинни. – Десять-десять, – Третий рассмеялся, ударив туда же, куда бил в первый раз. Второй кончил в этот момент, и Джинни вскрикнул так, что я его услышал – оглушающе больно. – Твоя очередь, – он потянулся и уступил, и Третий, вытащив член из брюк, тут же вошёл им в горло Джинни. Они даже секундной передышке ему не дали. – Хочешь кончить на него? Кровь, смешанная со спермой – его любимый коктейль, – Громила подмигнул мне, вбиваясь в Джинни так, будто забивал особо противный гвоздь. – Н-нет, – я с трудом поворачивал язык. Перед глазами двоилось, ноги и руки онемели, и мне было физически плохо. Как будто это я там. Вместо него. – Ну как хочешь, – Громила пожал плечами, положив руку на спину Джинни. Он размазывал его кровь по всей спине, надавливая на раны и недовольно хмурясь от того, что она больше не шла. Он стоял в шаге от меня, максимум, в метре, но это расстояние было таким недосягаемым. Неприступным. Я просто не мог пошевелиться. Не мог спасти. – Лучше, когда двадцать, – Третий недовольно цокнул, – совсем сухой холст. – Ты у нас ещё неженка, но, – Второй присвистнул, потрепав меня по щеке, – мы тебя воспитаем. – Кто-то же должен будет занять наше место, когда мы выпустимся, – Громила рассмеялся и, накрутив волосы Джинни на руку, вошёл до упора, зарычав. – Я не… – сипло. – Ты должен подчиниться, – второй дал мне подзатыльник и, когда Третий кончил, резко поднял меня на ноги. – Если не ты, то тебя, – он повторил это мне на ухо. – Давай мы даже покажем как, – Третий кончил Джинни на спину и спрятал член в штаны, – такие, как он, поступали с такими, как мы, – он обернулся на меня и улыбнулся, – с тобой. – М-м, – Громила легко, будто пушинку, поднял несопротивляющегося Джинни и развернулся с ним. – In sanguine nostro vis habitat, – и начал медленно, придерживая того за поясницу, насаживать его на весло. Джинни закричал, вцепившись в спину Громилы, а я задохнулся. – Не волнуйся, – Второй рассмеялся и взъерошил мне волосы, – он хорошо растянутая шлюшка. – Давай, Джинни, потихонечку, – Громила говорил ласково, медленно и с силой давя на бёдра Джинни. Тому было больно. Я чувствовал, что тому больно. Не слышал ни сопротивления, ни молитв о пощаде, даже не видел – спина Громилы мне всё переградила, но чувствовал. – Вот так, – Третий подошёл и, ласково погладив его, начал помогать. Джинни стонал, кусая губы. Они завязали ему руки, закинули верёвку на перекладину и натянули так, чтобы она повисла, мешая силе тяжести, сантиметров на пять. А пока Джинни мог опускаться. Ещё и пошутили так, потрепав его за щёку: «Нелюбимая тобою физика, Джинни». И ушли. Оставив меня привыкать. Первые секунды, после того как их шаги стихли, я кусал губы, пытаясь справиться с оцепенением, ужасом и болью. Не смотрел на Джинни, цеплялся за верёвку, которой был связан, говорил себе, что надо что-то делать, кричал о том, что нельзя бездействовать. – Не надо, – тихая просьба. Надрывная. Его голос, совсем ослабленный, меня взбодрил. – Потерпи, – это единственное, что я смог из себя выдавить. Я проморгался. Где-то должен быть ножик или что-то типа того. Голова кружилась, всё тело трясло, но идея о том, что где-то тут, среди каяков, лодок и вёсел, должно быть что, то перережет верёвку, не давала мне опуститься. – Джим! – он крикнул, когда я, пытаясь перерезать верёвку о край столешницы, упал, – не надо! – Да в смысле! – я плакал от бессилия. Лежал на спине и чувствовал, как слезинки скатываются в уши. – Ты можешь взять под контроль меня, – Джинни тяжело дышал, – а не ситуацию. – Что? – потолок здесь отвратительный. Сгнившее дерево. – Ты чувствуешь беспомощность, но… – он не договорил, потому что в проёме, неожиданно для нас обоих появился, человек. Я повернул к нему голову и облегчённо выдохнул – это был куратор. – Ну здравствуйте, – он усмехнулся и приподнял бровь, – дорогие мои.