Это был ты

      После того побега со свидания и страшного откровения, Юнги не исчез. Напротив. Он появился под дверью квартиры Чимина на следующее же утро. Стоял там, не стучал, просто ждал, когда Чимин выйдет по делам. И когда тот открыл дверь, бледный, с опухшими от слёз глазами, Юнги не бросился к нему. Он просто посмотрел полными боли глазами и сказал:       — Я не прошу прощения. Это слово ничего не стоит по сравнению с тем, что я сделал. Но я прошу шанса. Шанса всё исправить. Не для нас, а для тебя. Чтобы ты снова мог улыбаться.       Чимин хотел захлопнуть дверь. Хотел кричать. Но в голосе Юнги не было ни капли надежды на взаимность — только абсолютная, мрачная решимость.       — Я… я сам виноват, — запинаясь ответил Чимин, смотря в пол.       Это откровение выбило почву у Юнги из-под ног. Его словно поддых ударили. Этот человек не винит его, он винит себя!!!       — Прости! Я, только я виноват!!! Я повёл себя как полное ничтожество!!! Ты должен был избить меня, уничтожить, но не винить себя!!! — Юнги не кричал, он рычал с такой болью в голосе, что Чимин задрожал. Он поверил, что можно хоть на миг переложить груз вины на чужие плечи и он не будет так давить и снова можно будет вздохнуть полной грудью.       Так начались их отношения. Это было странное, болезненное и абсолютно не романтическое действо.       Встречи, похожие на искупление.       Ухаживания Юнги не имели ничего общего с цветами и конфетами. Они были выстроены вокруг одного — безопасности Чимина.       Главное — физическая дистанция. Юнги никогда не приближался без разрешения. Он всегда оставался на расстоянии вытянутой руки. Если они шли по улице, он следил, чтобы между ними было пространство. Он никогда не пытался прикоснуться, даже случайно. Они выработали свой язык. Язык согласия. Каждое его действие сопровождалось вопросом.       «Можно, я пройду к тебе на кухню, чтобы налить воды?»       «Я купил тебе книгу, которую ты хотел. Можно, я оставлю её на столике в прихожей?»       «Я иду в это кафе. Если захочешь присоединиться, я буду там до трёх. Если нет — я могу принести кофе».       Он не давил. Не навязывался. Он просто стабильно присутствовал на периферии жизни Чимина, как тихая, ненавязчивая опора. Чимин ценил это. Впервые за три года он был не один, не в вакууме, но при этом на него не давили.       Юнги дарил подарки-напоминания. Он приносил ему не броские вещи, а полезные. Мягкий плед, потому что заметил, что Чимин мёрзнет. Книги по арт-терапии. Успокаивающий чай. Каждый подарок был сообщением: «Я вижу тебя. Я забочусь о твоём комфорте».       Юнги полностью отказался от алкоголя. Он сообщал Чимину о своих планах, если те могли как-то его задеть.       — Завтра я буду на корпоративе в твоём офисе, но уйду рано, чтобы ты случайно меня не увидел и не нервничал.       Это было изматывающе для обоих. Для Чимина — потому что каждый шаг Юнги будил в нём и надежду, и страх. Для Юнги — потому что он постоянно ходил по лезвию ножа, боясь сорваться, сделать что-то не так.       Через месяц таких мучений, Юнги пришёл к нему с печатным листом.       — Это список психологов, специализирующихся на работе с последствиями травм. Я изучил его и отметил трёх, у кого есть опыт работы с парами, где один партнёр причинил боль другому. Выбери любого. Или найди своего. Я оплачу всё. И пойду с тобой, если захочешь. Или буду ждать снаружи. Решай ты.       Чимин долго смотрел на этот список. Это был не жест отчаяния, а продуманный, конкретный план действий. И в этом была капля доверия. Чимин пытался ходить к психологу, но так и не смог раскрыться под гнётом страха и стыда. Но сейчас готов был попробовать снова.       Они пришли к психологу вместе.       Первый сеанс был адом. Чимин просидел всё время, сжавшись в комок, не говоря ни слова. Юнги молчал рядом, сжав кулаки, его лицо было каменным от вины. Психолог не торопил.       На втором Чимин, глядя в пол, дрожащим голосом начал описывать свои кошмары. Юнги, не выдержав, вышел из кабинета — его рвало в туалете от стыда.       На пятом сеансе психолог предложил технику «переписывания сценария». Он попросил Чимина описать тот вечер, а потом попросил Юнги ответить. Но не того пьяного Юнги, а того, который здесь и сейчас.       Юнги, бледный как полотно, посмотрел на Чимина и сказал:       — Ты сказал «Юнги». И я… я должен был остановиться. Немедленно. Я должен был уложить тебя спать, сесть рядом и караулить твой сон. Я должен был принести тебе воды. Я должен был извиниться, даже не помня ничего. Просто за то, что причинил тебе боль. И я прошу прощения сейчас. За всё.       Чимин разрыдался. Впервые не от страха, а от облегчения.       На сеансах они учились. Учились говорить.       Чимин учился говорить «нет», говорить «мне больно», говорить «мне страшно», не испытывая при этом вины.       Юнги учился слушать, слышать, не перебивать оправданиями, выдерживать эту боль, не убегая от неё, принимать свою вину, не позволяя ей себя уничтожить.       Они разбирали триггеры Чимина. И Юнги запоминал их все. Резкие движения. Определённые запахи. Прикосновения к шее. Давление сверху.       Прошло почти десять месяцев. Однажды вечером они сидели на балконе Чимина, пили чай и молча смотрели на город. И Чимин, сам того не ожидая, опустил голову на плечо Юнги.       Юнги замер. Он не дышал. Это было первое за почти год добровольное прикосновение Чимина.       — Спасибо, — тихо сказал Чимин, — что не сдался.       Юнги закрыл глаза, чувствуя, как по его щеке скатывается предательская слеза.       — Спасибо тебе, — его голос дрогнул, — что позволил мне попытаться всё исправить.       В ту ночь они не целовались. Не было страсти. Но было что-то более важное — робкое, хрупкое доверие, проросшее сквозь толщу боли, как первый подснежник сквозь промёрзшую землю. И они оба знали, что скоро наступит момент, когда им придётся проверить эту хрупкую связь на прочность. Но теперь у них был инструмент. И они были вместе.