Двое на одного

То, что происходило между ними троими, было для Соупа абсолютной — неразрешимой нахрен — загадкой, но зато он мог с точностью обозначить момент, в который всё это, чем бы оно ни было, началось. И, видит Господь, начало было под стать продолжению. Соуп хорошо помнил тот вечер. Помнил — жёсткую прохладную стену, в которую его вжимали грудью и щекой, и ладонь Гоуста у себя на губах, и шероховатую поверхность закатанной до переносицы балаклавы, задевающей чувствительное местечко возле его уха, когда Гоуст целовал его в челюсть. Каждый лихорадочный толчок, каждый приглушённый стон, каждое жадное движение навстречу — помнил. И то, как скрипнула дверь, тоже. Дьявол, хватило же им мозгов перепихнуться в подсобке, которую даже запереть-то изнутри было нельзя. Среди пыльных коробок, пустых полок и прочего дерьма. В считанных шагах от переговорной, в которой полчаса назад состоялась короткая, но информативная летучка для обсуждения грядущей миссии. Виноват, ясное дело, был Гоуст — сидел там, на командном сборе, рядом с Соупом, молчаливый и неподвижный, жутко-мрачный в этой своей идиотской балаклаве. Посмотри со стороны — и примешь за статую, за эталон, образцовый нахрен солдат, внимательный взгляд сосредоточен на капитане, даже в линии широких плеч читается концентрация. А то, что его ладонь гуляет по бедру сослуживца под столом, — так это уже незначительные нюансы. Соуп благополучно пропустил мимо ушей практически всю информацию по миссии. К тому моменту они с Гоустом давно уже были чем-то большим, чем просто напарники, тут бы попривыкнуть, перестать заводиться от одного дразнящего мазка пальцев, добравшихся до шва на внутренней поверхности бедра. Но Джон «Соуп» МакТавиш всегда легко вспыхивал, загорался и вёлся на провокации, что в спорах, что в драках, что в койке. Так что он совершенно не возражал, когда Гоуст вздумал обтереть им очередную стену после летучки. Можно даже сказать, активно этому способствовал, помогая вытряхнуть себя из джинсов, прогибаясь в спине, раскрываясь. Принимая первый — ещё болезненный, по слюне и голой плотской жажде — толчок. Поскуливая и воя Гоусту в ладонь, с которой сам же и содрал ублюдскую плотную перчатку. Безостановочно слюнявя ему пальцы, задыхаясь, сжимаясь на его болте. Требуя ещё. А потом, значит, эта чёртова дверь скрипнула. И оглянулись они — прижимающиеся друг к другу, потные, в приспущенных штанах, не выйдет отмазаться дружеской взаимопомощью — синхронно. Бывают, знаете, мгновения, в которые понимаешь: всё, доигрались, финиш, аут, конечная прямая. Секунда, в которую Соуп встретился взглядом с голубыми глазами в прорезях снайперского капюшона, была именно из таких. Щель между приоткрывшейся дверью и косяком была крошечной, но и той малости, что она обнажила, хватило для того, чтобы безошибочно опознать в незваном госте Кёнига. Гоуст, несомненно, увидел его тоже. Но вместо того, чтобы отстраниться, отодвинуться и, может, объясниться, только шевельнул бёдрами, загнал хер до упора. Соуп запаниковал, попытался было воспротивиться — и рука, прежде зажимавшая ему рот, опустилась на шею, сжала под кадыком, вынудила прогнуться в спине, запрокинуть голову. Челюсть тронули прохладные губы, вторая ладонь, та, на которой ещё оставалась перчатка, обхватила его член у основания в грубоватой беглой ласке. Из глаз брызнули слёзы, Соуп замычал, сжался рефлекторно, почувствовал себя беспомощным и жалким, грязным и раскрытым до предела, ощутил, что Кёниг всё ещё смотрит… …и кончил. В тот же миг, когда его скрутило, переебало и перемололо оргазмом, а внутри сделалось горячо и влажно, дверь скрипнула снова. Захлопнулась. Кёниг свалил. Жёстко же Соуп тогда пересрался — ну, когда пришёл в себя, отдышался и смог осмыслить произошедшее. Думал, со стыда сгорит поутру, столкнувшись с полковником у вертолёта. Уверен был: тот ляпнет что-нибудь эдакое, хорошо, если не растреплет всей базе о том, как развлекаются лейтенант и его сержант. Однако Кёниг так ничего и не сказал. Соуп периодически ловил его задумчивые взгляды на себе, на сидящем рядом Гоусте, контактирующем с ним плечом и коленом, но дальше этого молчаливого изучения Кёниг так и не пошёл. Тем не менее Соуп стабильно пламенел ушами, силился удержать лицо и — в общем и целом — мечтал провалиться сквозь землю на протяжении всей миссии. Гоуст же казался позабавленным. Соуп здорово поднаторел в том, чтобы научиться считывать его эмоции по одним только тёмным глазам, по прищуру, по дрожи светлых ресниц. По той небольшой части его лица, что выставила напоказ плотная балаклава. Кто бы сомневался: в отличие от него, лейтенанта Райли нисколько не парил недавний инцидент. Соуп всё набирался смелости для того, чтобы поговорить с Гоустом об этом. Чтобы обозначить границы, предотвратить повторение такой срани, в конце-то концов, это же полная хуета, никому из нас не нужный риск, понимаешь, элти? Но что-то всё время его останавливало. То ли неловкость, то ли — Господи Боже правый — нечто другое, нечто, что он почувствовал, пока Гоуст драл его под безмолвным прицелом наблюдателя, ёбаная дичь, похожая и на стыд, и на ужас, и на удовольствие разом. И Соуп так ничего с ним и не обсудил. А потом это произошло вновь: (не)удачные время и место; торопливый жадный трах; Гоуст — позади него, в нём, размашисто, с оттяжкой; и, финальным аккордом, блядский Кёниг. Неподвижная фигура за дверью. За вторым разом последовал третий. За третьим — четвёртый. Миссии с КорТак у них были нечасто, но каждая теперь начиналась или заканчивалась одинаково. Снова и снова. Кёниг будто, сука, знал, где они и чем занимаются, чуял, как хренова австрийская гончая, шёл по следу — и находил. А может, Гоуст хотел, чтобы Кёниг их нашёл. Соуп понял это не сразу; ему потребовалось несколько таких исключительно неловких, стыдных и волнующих перепихов, чтобы до него дошло. Ещё больше — чтобы он осознал, что и сам… в какой-то мере ждёт этого. Чужое присутствие делало процесс ярче; беспокойство, тревога и страх быть пойманными перемешивались с возбуждением, и эта жгучая адреналиновая смесь давала в голову почище любого бухла. Наверняка Гоуст испытывал то же самое: его совершенно безумный, больной и помешанный лейтенант, болезненно-сладкие толчки, хриплый шёпот в самое ухо. От «ты просто создан для этого, Джонни» до — хлёсткого, как оплеуха — «смотри на него, пока я деру тебя». И Кёнигу нравилось — тоже. Ох, Кёниг любил, когда Соуп смотрел на него в процессе. На то, как темнеют его глаза; как ходит ходуном широкая мощная грудь; как он торопливо двигает рукой, подстраиваясь под их ритм. Пытаясь успеть. Спустить с ними вместе. Полная дичь. Восхитительно острый опыт. Маленькая грязная тайна на троих, в которую — теперь Соуп мог за это поручиться — не был посвящён никто, кроме них. Чёрт его знает, Кёнига, что ему было за удовольствие наблюдать за их случкой и полировать собственный ствол; в какой-то момент этого должно было стать недостаточно, верно? И стало. На этот раз это была комната Гоуста. Отдалённая, в самом конце коридора, рядом — ни одного соседа. Кому захочется делить стену и общий душ с устрашающей глыбой льда, которой лейтенант Райли был для всех, кроме сержанта МакТавиша? Кто — по доброй воле — сунется сюда посреди ночи? Ох. Кёниг. Вот кто. Соуп, честное слово, о нём в тот миг и не думал. Он вообще быстро терял способность мыслить здраво, когда речь шла о Гоусте; утратил и сейчас — задыхающийся, мокрый, как чёртова мышь, полностью обнажённый. На Гоусте — одетом, только приспустившем с бёдер плотные армейские брюки, приподнявшем балаклаву так, чтобы ткань обнажила голодный влажный рот. Было что-то возбуждающее в этом контрасте. В том, как Гоуст контролировал его движения, как задавал ему темп, как направлял, то грубовато притягивая к себе за холку для поцелуя, то позволяя выпрямиться, вытянуться, сжать коленями его бёдра, приподняться — и опуститься на толстый хер. Как говорил ему: — Вот так. И: — Ниже, детка. И: — Джонни. Он всегда произносил его имя так, что Соупу хотелось немедленно вытряхнуться из трусов; можно ли было его за это винить? Может, и Кёнига влекло нечто подобное. Их взрывоопасное сочетание жажды контроля и потребности повиноваться. Дверь тогда даже не скрипнула — это Гоуст отвёл взгляд, повернул голову в сторону, сжал пальцы на его бёдрах чуть сильнее, вынудив Соупа охнуть, приняв член на полную длину. Соуп оглянулся тоже, уставился через плечо на дверь. На пороге стоял Кёниг. Соуп хотел что-то сказать, но Гоуст шевельнулся под ним, сдвинулся, протиснулся — глубже, до упора, и вместо осмысленной фразы вышел лишь жалкий рыдающий всхлип. Соуп сжался, задрожав, потные ладони скользнули по обтянутой футболкой груди в поисках опоры, подтекающий смазкой член качнулся, влажно шлёпнул по животу. Он ожидал, что Гоуст продолжит, что прикажет ему двигаться, прикажет ему смотреть, но произошло нечто совершенно другое. Сначала была горячая мозолистая ладонь, скользнувшая по его спине, выгладившая лопатки, линию позвоночника, напряжённую поясницу; будто Гоуст хотел, чтобы Кёниг увидел Соупа — такого, обнажённого и потного, целиком и полностью принадлежащего ему. А потом эти пальцы, изумительные пальцы лейтенанта Райли, за которые Соуп сдох бы не раздумывая, скользнули ниже. К внутренней стороне бедра, к тяжёлым яйцам. К тугой дырке, растянувшейся вокруг его члена. Исчезли на мгновение. Щёлкнула крышечка, и пальцы вернулись — влажно-липкие от смазки. Соуп выругался, застонал и упал лбом в твёрдое плечо. Гоуст успокаивающе погладил его по влажному загривку, коротко поцеловал. Повторил — одними кончиками — контуры дырки, выдохнул: — Расслабься. Этот ёбаный бархатный голос был создан для того, чтобы отдавать распоряжения. Прерывистый вздох умер у Соупа за зубами, он кивнул, заставил себя расслабиться, но всё равно чуть не взвыл, когда Гоуст добавил к члену первый палец. Он уже делал так прежде; заставлял Соупа давиться скулежом, доводил до края, растягивал — и натягивал — до предела. Но ещё никогда — в присутствии Кёнига. Соуп знал, что тот смотрит; чувствовал его взгляд, устремлённый на них, взволнованно-жадный, безмолвно-умоляющий. Кёниг наверняка подмечал и впитывал каждую деталь. Второй палец, продавивший сопротивление тугих, но эластичных мышц. Дрожь, которой Соупа переебало с ног до головы. Короткий толчок внутри — вместе с пальцами это ощущалось так остро, больно и хорошо, что можно было откинуться. Хриплое — Гоуста: — Хороший мальчик. И ещё: — Всегда так правильно меня принимаешь. И — с третьим пальцем, заставившим Соупа хныкнуть и сжаться, Господи хватит в меня больше не влезет это уже чересчур: — Ещё немного, Джонни. Теперь Соуп практически лежал на нём, растянутый, раскрытый, выставленный напоказ; его стоны и хрипы тонули в плотной ткани футболки Гоуста, пульсирующий член, зажатый меж их телами, тёрся о каменно-твёрдый живот. Гоуст двигался, медленно, отрывистыми короткими движениями, вбиваясь всё глубже, всё ещё в нём, членом и пальцами, с-сука, хоть вой. Дышал с ним в унисон, целовал, вылизывал изнутри его перекошенный в немом крике рот. Демонстрировал — его; свою власть над ним; то, на что он был способен — Кёнигу. И вдруг велел — но не Соупу: — Иди сюда. Соуп не сразу понял, что это значит, о чём Гоуст вообще говорит. Кажется, не понял и Кёниг — когда Соуп нашёл в себе силы оторвать мокрое пылающее лицо от плеча Гоуста и оглянуться, полковник всё ещё топтался на пороге. Взволнованный. С потемневшими глазами. С чётко прорисовавшимся под тканью брюк стояком. Такой нахер огромный — выше даже Гоуста, наверняка и член у него будет тако… с-с-с-с-су-у-у-у-ука Гоуст толкнулся вновь, натягивая его на пальцы и на хер, Соуп едва не заорал. А вышло — вместо крика — сиплое, неожиданное даже для него самого: — Н-ну же. Д-давай. в конце концов почему бы и нет не правда ли если все мы уже достаточно бесповоротно чокнулись для этого Кёниг сделал шаг к кровати. Стандартная армейская койка, с честью выдерживающая вес двоих взрослых мужиков, рисковала сломаться под третьим; но Соуп поймал себя на том, что это было не так уж и важно. Совершенно нахрен не. Гоуст привлёк его к себе за шею, вынудил прижаться ближе, раскрыться ещё сильнее. Раздвинуть трясущиеся разъезжающиеся ноги шире. Вытащил пальцы — ещё недавно Соупу казалось, что он не сможет принять их, привыкнуть к ним, а теперь из горла сам собой вырвался разочарованный скулёж. — Ш-ш, — Гоуст тронул губами его — дрожащие. — Сейчас, Джонни. Потерпи. И — кивнул Кёнигу. Зашуршала ткань. Соуп знал, что это значит и что последует за этим; он никогда и ни с кем не пробовал ничего подобного. Но это, блядь, был Гоуст, и с ним можно было… что угодно Жалобно скрипнула кровать. К нему прижались сзади, о ложбинку потёрся упругий толстый ствол. Соуп потерянно хныкнул, подавившись воздухом. Гоуст сделал всё за него — развёл ягодицы, растянул, раскрыл разработанную дырку. Впечатал отрывисто — Соупу в подбородок — приказ, предназначающийся не ему: — Медленно. Было что-то… извращённо-волнующее в том, что Гоуст командовал и Кёнигом тоже. Что-то, что заставило Соупа сглотнуть, и потереться изнывающим членом о жёсткий живот лейтенанта Райли, и… …едва не заорать, не откинуться, не сдохнуть, когда податливые мышцы продавила крупная головка, и правда большой господи иисусе боже пра-а-а… Ладонь Кёнига опустилась на его поясницу, размазала и уничтожила к херам своим уверенным весом — так же, как это сделал член, твою мать твою мать твою мать, здоровенный, блядь, толстый болт, целый удар взбесившегося сердца Соуп хотел попросить его прекратить, попросить их обоих перестать, сказать, что это уже слишком, что он не справился бы, что он не был к этому готов, что он ощущал себя растянутым и заполненным до точки невозврата, что это, с-сука, было слишком больно и слишком ярко для него одного… Но потом Кёниг двинулся, протискиваясь глубже, и Гоуст вскинул бёдра тоже, ритм у них вышел разный, угол проникновения тоже, а всё равно же… …ощущалось — подробно, запредельно, нечеловечески отчётливо. Каждый дюйм; их диаметры; их напор. И Соуп всё-таки заорал, всхлипнув, вслепую вжавшись мокрым лицом в плечо Гоуста. Мусоля зубами его футболку, дрожа, безотчётно сжимаясь на них обоих. — Г-господи, — получился ломаный призрак стона, не голос, а воплощённое блядство. — Б-боже мой, это… это… может лишить меня рассудка и я даже не знаю клянусь понятия не имею чего боюсь больше что это продолжится или что прекратится — Умница, — шепнул Гоуст, погладив его по предплечью, и Соуп осознал, что его трясёт — всего, что каждая чёртова мышца в его теле неконтролируемо сокращается. — Дыши. Дыши, Джонни. Такой… — …тесный, — сдавленно закончил Кёниг за него. На этот раз толчок вышел практически синхронным. Должно быть, Соуп сошёл с ума. Рехнулся же, не иначе. Скажи ему кто ещё пару часов назад, что ему понравится, что ему реально зайдёт — вот так, на пределе возможностей, зажатым между двумя горячими жёсткими телами, что ему вкатит, когда двое на одного, он бы… Он бы — что? Ч-чёрт, мысль затерялась, умерла в голове, погребённая под ощущениями. Давлением; заполненностью; растянутостью; жжением, жаром и пульсацией внутри; абсолютно, блядь, ненормальным, диким и больным узлом возбуждения в животе; и каждым, мать его, движением, каждым толчком. Каждым полузадушенным стоном Кёнига у него за спиной. Каждым сдавленным — Гоуста под и перед ним. Форменное сумасшествие. Соуп, оказывается, не имел ничего против этого. Соуп, оказывается, и сам был — из тех, по кому плакала психбольница, потому что давился скулежом, и неуклюже подмахивал, и тёрся о живот Гоуста, и глотал всхлипы, слёзы и слюну, и нёс какой-то бред, какую-то хероту, что-то про не останавливайтесь вот так да да бля-адь с-сука Саймон я сейчас… Он был похож на грёбаную бомбу, дотикавшую и рванувшую у него внутри, — оргазм, которым Соупа накрыло на очередном толчке. Кажется, он орал; кажется, дрожал и трясся; кажется, выл и рыдал Гоусту в плечо, судорожно сжимаясь на членах, чувствуя, как они становятся в нём больше, как если бы было куда растягивать его дальше, как выскальзывают из его растраханной ноющей задницы. Как вязкие подтёки спермы обжигают поясницу, чувствительную дырку, внутреннюю сторону бедра. Дьявол, сдохнуть сейчас — и он не стал бы ничего предъявлять за преждевременный уход на том свете. Принял бы смерть с честью. Как принял два этих чёртовых болта. Сердце сбоило и истерило где-то в самом горле. Полковник отстранился первым. У Соупа не было сил на то, чтобы оглядываться, чтобы смотреть на него — тело ощущалось слабым и ватным, задницу жгло, бёдра и спина ныли от напряжения, — но он слышал, как тот пошевелился, как встал с кровати, как подтянул штаны. В суетливости движений угадывались волнение и отзвуки удовольствия, от которого ещё потряхивало самого Соупа и Гоуста под ним. Интересно, как оно сейчас выглядело — лицо под этим капюшоном? Было ли оно таким же красным, как у сержанта МакТавиша? Или таким же напряжённым, исступленно-жадным, как у Гоуста под этой его маской? Кёниг хлопнул дверью раньше, чем Соуп успел бы спросить или хотя бы поднять голову. Что ж. Ничего, ничего. Если Соупа не обманывала его чуйка — а она не подводила его никогда прежде, — это была не последняя их встреча в… подобных обстоятельствах. Далеко не.