Нет назад пути!

2.4. – Другая жизнь. Глава 41 – В заточении. 4 – Становление Печати Души. Этого момента Лан Шен ждал давно и боялся с каждым днём всё больше. Именно в эту ночь должна была вступить в силу Печать Души. Это был второй по значимости день после того, как И Вэй и Лан Шен обменялись духовными энергиями сердец. Да, если бы не последние события, то сегодня был бы самый счастливый в их жизни день, их тела и души соединились бы, устроив бесконечную ночь любви… но что будет происходить сейчас? Лан Шен не знал. Скорее всего, он будет рваться к И Вэю, и как ни горько было признавать, сейчас магия Тань-Таня станет его спасением, тем щитом, что оградит его от опрометчивых поступков. Лан Шен настраивал себя, что надо как-то пережить эту ночь и постараться не натворить глупостей. Поэтому с вечера он попросил Лиана, чтобы тот запер его в комнате до утра. Передав навесной замок и заодно кулон мамы, чтобы не было соблазна им воспользоваться, он надеялся, что так он сможет устоять перед непреодолимым зовом Печати Души. Хун Ху, Бывший Бог не доверял, ведь она была прислужницей Тань-Таня. А Лиан… Лан Шену нравилось, что юноша не задаёт вопросов и не болтает лишнего, а также готов выполнить любую его просьбу. Услышав наказ, Лиан был слегка напуган таким заданием, и кинув на Лан Шена встревоженный взгляд, спросил: – Учитель Лан, с вами всё будет в порядке? – Обещаю, – заверил Лан Шен, слегка погладив его по щеке. – Не переживай! Близился Час Луны. Лан Шен сидел возле кровати, машинально перебирая в пальцах носочки Вэя. Он и не заметил, как задремал с мыслями о нём. Но пронизывающая резь в груди вернула его в реальность. Волна обжигающего жара прошлась по телу. Чувствуя её, он ощутил всё нарастающее жжение в одной точке, с каждым мгновением оно становилось всё невыносимее. Лан Шен рванул мантию на плече и увидел, как на коже проступили контуры Печати. Они становились всё ярче, словно вырываясь наружу, прожигали кожу насквозь. Лан Шен откинул голову и натужно заныл. Почему так больно? Неужели так и должно быть? Но тут же промелькнула догадка: он понял, почему так мучительно больно – он просто сопротивляется, не даёт Печати сделать то, что она должна, не позволяет ей исполнить своё предназначение. Ведь его сердце и его разум разрывались от противоречивых чувств. Наравне с тем, как душа Шена рвалась к Вэю, разум держал это чувство на замке, блокируя желание сердца. Лан Шен сжал кулаки, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Он понимал, что магия Печати будет неумолимо стремить его к любимому, и в итоге он не сможет сопротивляться этой силе. Лан Шен дрожал. В тишине раздавалось его тяжёлое дыхание и сдавленные стоны. Рука оттягивала край мантии, словно так пытаясь уменьшить боль. Капли пота, стекавшие по его груди, мгновенно испарялись, едва касались горевших огнём ровных контуров Печати Души. Бывший Бог понимал, что сопротивляться бесполезно, надо просто отпустить, но страх внутри был сильнее. За окном поднялся сильный ветер, словно отражение той бури, что разворачивалась внутри него. Где-то далеко шёл проливной дождь, и ветер доносил сюда лишь мокрую пыль разыгравшейся вдалеке стихии. Лан Шен закричал. Грудь горела так, словно её прижгли калёным железом. Тяжело дыша, он закрыл глаза, и вновь его короткий крик наполнил комнату. В мыслях мелькал образ Вэя: их первая встреча, их первый поцелуй, их первый раз, их клятва друг другу – и вдруг… – Шен… отпусти… – услышал он тихий, словно колыхание листвы, шёпот. Лан Шен распахнул глаза и в перехватившем горло дыхании увидел перед собой его. Божественно прекрасное лицо И Вэя было совсем близко. Оно склонилось к нему. Взгляд трогательных синих глаз смотрел с волнением и тревогой. – Отпусти, Шен. – И Вэй провёл ладонью по его щеке. Лан Шен почувствовал лёгкое прикосновение, подобно морскому бризу. Слёзы вмиг заполнили его глаза, и лишь мгновение отделяло их от того, чтобы крупными каплями не покатиться по щекам. Боль ушла на второй план и пылала где-то глубоко, а здесь рядом был он – его жизнь, его сон… – Я не могу, Вэй, – прошептал Лан Шен, глядя на любимого заполненными влагой глазами. – Нам нельзя быть вместе. Я так боюсь снова причинить тебе боль. Больше всего на свете я хочу быть рядом, но не смогу вынести, если по моей вине с тобой снова что-то случится. Лан Шен не смел шелохнуться, боясь, что видение разрушится. – Глупый, – ласково произнес И Вэй, стирая слёзы с лица Шена. – Мы вместе навсегда. В каждом из перерождений мы снова встретим друг друга. Ради тех минут радости, что мы проведём вдвоём, не жалко целой жизни. – Но я стёр твою память. И когда Печать Души вступит в силу, ты не сможешь понять, что творится с твоим сердцем, от этого будет больно. Тебе будет больно! – Я приму эту боль. И приму её с радостью, потому что это часть нашего пути. И пока стучат наши сердца, пусть наша любовь будет путеводной звездой, а не якорем. Отпусти себя и прими этот дар… ты же так об этом мечтал… мы об этом мечтали… Улыбаясь своей по-детски милой улыбкой, от которой внутри Лан Шена вновь расцветали увядшие сады и порхали бабочки, И Вэй обхватил его лицо ладонями и коснулся губами влажных губ. И хотя касание было подобно прикосновению пёрышка, Бывший Бог затрепетал, словно летевший на свет мотылёк. Всё крепче сжимая в руке белые носочки Вэя, он ловил эти забытые ощущения и в тот самый миг, вдруг отпустил себя. Что-то внутри него, сильнее, чем боль, глубже, чем страх, заставило поверить в то, что их любовь не должна умирать из-за его ошибок. Это была магия Печати Души. Образ Вэя помог ему вырваться из оков собственного страха. Он не знал, как сможет пересечь эту черту судьбы. Но вдруг понял, что его любовь к Вэю – это единственное, что придаёт смысл его существованию. И в этот миг из груди словно что-то вырвалось, давая свободу и унося за собой боль. Высоко в небе, под вой ветра, встретились две части Печати Души и, вспыхнув огненным светом, соединились в единую форму, чтобы вновь распасться, оставив в ночном небе тусклый мерцающий фантом, который постепенно растворился в воздухе. Половинка Лан Шена мягким светом вошла обратно в грудь Бывшего Бога, заставив его слегка прогнуться. Ибо мог лишь предполагать, что означал этот ритуал магии. Теперь отпечатки их духа есть и на небе, чтобы они смогли найти друг друга во всех жизнях. Лан Шен замотал головой, словно только что очнулся от глубокого сна. Пленительный образ исчез. – Вэй, – прошептал он, поднимаясь с пола. – Вэй, не уходи! Вэй! Как он и ожидал, внутри разгорелось непреодолимое желание увидеть Вэя, быть с ним и любить его. Ускользнувшее видение только сильнее разожгло это чувство, и Лан Шен уже не знал, как унять подступившее тяготение. Он упал на колени и, схватившись за грудь, тихо застонал. – Вэй… – Боль от тоски разрывала сердце. – Вэй! – закричал он. Лан Шен не сомневался, что если бы не магия Тань-Таня, он бы уже мчался в поместье Золотого Лотоса. – Вэй… – прошептал он. – Я не выдержу без тебя… Держась за грудь, Лан Шен упал на пол. Тоска раздирала его душу, как крик боли раздирал его горло. Печать Души тянула их друг к другу, и если Лан Шен знал, куда рвётся его сердце, то Вэй был в полном смятении. Он проснулся в тот момент, когда, исполнив ритуал, часть Печати Души вернулась в его тело. Резко открыв глаза, Вэй прижал руку к груди, не понимая, что за тяжесть легла на его сердце. Глубоко дыша, он рывком сел на кровати. За окном бушевала буря. Злой ливень хлестал, размывая дорожки и прибивая к земле цветы, что беспомощно жались друг к другу. С той же силой душевная боль терзала сейчас сердце И Вэя. Боль по тому, кто был заперт в его духовном ядре. Он не знал, что делать. Хотелось куда-то бежать, но куда? Хотелось кого-то видеть, но кого? Лишь смутный образ, похожий на образ лекаря Лана, был перед глазами. Выбежав на улицу, И Вэй мчался по воде босиком, не понимая, что он делает и для чего. Он бежал, шлёпая по лужам, влекомый этим странным порывом, пока запертые ворота поместья его не остановили. С гулко бьющимся сердцем он силой своей сокрушительной магии выбил их, так что створки дверей разлетелись в разные стороны. И там, уже за воротами, сделав несколько шагов, И Вэй остановился. Что он делает? Куда бежит? Впереди простиралась лишь бесконечная тьма. Ветер хлестал ему в лицо потоки воды, дёргая длинные волосы и ночную одежду. Стихия словно отрезвила его разум. И Вэй обессиленно упал на колени в вязкую жижу и, подняв голову, посмотрел ввысь, подставляя дождю своё окутанное бессильной тоской лицо. С губ вдруг сорвался тихий шёпот: «Лан Шен»… В тот момент Лан Шен разносил комнату в пух и прах. Из окна второго этажа летело всё, что попадалось Бывшему Богу под руку. Было удивительно, как он не учинил пожар, когда грохнули об пол многоярусные изогнутые подсвечники, разметав зажжённые свечи по сторонам. «Давай! Давай, разгроми тут всё!» – подначивал Ибо, вполне понимая состояние Лан Шена. Ему порой тоже хотелось так сделать, когда доставало всё, но Ибо не мог себе такого позволить, а Лан Шен может. – Тань-Тань! Выпусти меня! Выпусти, сволочь!!! Сколько можно меня держать здесь!.. Оставь же меня в покое! «Давай покажи ему своё отношение к его постылой заботе! Надо было это сделать раньше!» – забавлялся Ибо, раскидывая ворох бумаг, где были записаны рецепты лекарств Лан Шена. С горящими яростью глазами Бывший Бог повернул голову, направив свой гнев в сторону письменного стола, где, взметнувшись, плавно падали на пол листы тонкой исписанной бумаги. Словно и ветер решил помочь ему устроить здесь кавардак. И тут его взгляд упал на лежавший на подставке маленький нож. По лицу прошла серая тень. Бывший Бог протянул руку и уверенно сжал клинок в ладони. «Эй! – занервничал Ибо. – Ты что это задумал? Положи нож, Лан Шен! Не повторяй ошибок! Слышишь меня? Шен, положи нож!» Лиан проснулся рано и, прежде чем бежать вызволять добровольного узника из его темницы, отправился в сад, чтобы собрать для Лан Шена груши. Все эти дни он терпеливо ждал, когда плоды созреют и наполнятся сладким нектаром так, чтобы сквозь кожицу просвечивали косточки. Эти вкуснейшие плоды он берёг для своего любимого учителя. Лиан очень переживал, что сильный ночной ветер побил все его груши, которые он так лелеял, но оказалось, что деревья выдержали натиск, потеряв лишь несколько плодов. Сам Лиан очень любил груши, мог съесть за раз целую корзину. Он посадил это дерево ещё маленьким росточком, как только попал в дом Озорной Лисички. Растил его и ухаживал за ним как за своим питомцем. Он помнил, какой у него был восторг, когда впервые увидел те крохотные бутоны, обещавшие долгожданный урожай, и как плакал, когда внезапно ударил мороз и все цветочки погибли. За годы дерево разрослось и начало приносить вкуснейшие плоды. Лиан набрал полную корзинку, выбирая самые красивые и спелые. Возвращаясь в дом, он вдруг заметил то, что заставило его застыть на месте. Прямо под окном Лан Шена валялись его же вещи. То, что они принадлежали учителю Лану, Лиан не сомневался. Что-то случилось? Юноша поднял насторожённый взгляд к окну. Что скрывается за его тёмным проёмом? Лиан пытался убедить себя, что вчера лекарь Лан мог быть просто не в духе, недаром же он сам просил запереть его? Или он решил переехать в сад? Но нарастающее беспокойство рисовало совершенно иные картины. Лиан поспешил в дом. Подбежав к заветной двери, он открыл замок и прислушался. Из комнаты не доносилось ни звука. – Учитель Лан! – тихо позвал он. Тишина. Может, лекарь ещё спит? Лиан не знал, как поступить. Ибо видел терзания Лиана. Входить в комнату без разрешения было нельзя. А если всё-таки с Лан Шеном что-то случилось? Лиан не простит себе, если в этот момент был шанс помочь учителю Лану, а он его упустил. Он уверенно раздвинул створки дверей и заглянул внутрь. В комнате царил разгром с большой буквы. Здесь побывали воры или ночная буря разнесла его жилище? Лиан обвёл напряжённым взглядом комнату, пытаясь найти её хозяина. Потом зашёл внутрь — на кровати никого не было… В комнате царил разгром с большой буквы. Здесь побывали воры или ночная буря разнесла его жилище? Лиан обвёл напряжённым взглядом комнату, пытаясь найти её хозяина. Потом зашёл внутрь – на кровати никого не было… – Учитель Лан, – со всё возрастающей тревогой, тихо позвал Лиан. Он внимательно осматривал каждый уголок и тут заметил его! Лан Шен сидел, прислонившись грудью к столу, опустив голову на вытянутую руку, и вроде как спал. Рука! У Лиана всё внутри похолодело, когда он заметил кровь. Чувствуя, как ноги стали ватными, Лиан бросился к нему, по пути едва не запнувшись о валявшиеся повсюду вещи и не выронив корзинку. С гулко бьющимся сердцем он взглянул на ранение. Рука лекаря была мелко изрезана возле запястья, и не просто изрезана – из кровавых подсохших полос складывалось два иероглифа. «И Вэй», – беззвучно прочитал Лиан. Рядом лежала перевёрнутая бутылочка из-под целебного снадобья. Остатки светлой жидкости, смешавшись с каплями крови, зловеще расползлись по столешнице. Лиан отвёл взгляд, чувствуя, как защипало в глазах. В тот момент он, конечно, всё понял. Слова того юного гостя, что с такой ненавистью отхлестал его за некого лекаря по имени Шен… Значит, вот тот человек, который заполнил сердце Лан Шена до краёв и чью боль он в себе хранит. И Вэй! Что это за Вэй такой, из-за которого завязалась эта вражда? Ему вдруг стало так больно, что глаза тут же стали влажными. Лиан поставил корзинку на стол, вернул ключ, кулон и, как можно тише, ступая на цыпочки, выбежал из комнаты. Согнутые пальцы на вытянутой руке Лан Шена чуть дрогнули, и он открыл глаза. Сонно моргнув, он приподнялся и поморщился. Чувствовал он себя прескверно. У него болела голова и всё тело так, словно по нему всю ночь бегали бегемоты. Затекшая рука нещадно ныла вчерашними порезами. Сжав виски, Лан Шен со стоном откинулся назад. Ну и ночка была. Что он опять учудил. Лан Шен повернул голову, и тут взгляд его упал на корзинку, в которой лежали спелые, ароматные груши. Рядом с корзинкой он обнаружил свой кулон. Несложно было догадаться, кто побывал здесь и оставил этот милый подарок. Лан Шен взял в руки грушу и втянул сладкий аромат. Ох уж эти знаки внимания Лиана. То бутон розы закинет ему в окно, то оставит у двери коробочку с любимыми пирожными. Однажды подарил ему рисунок – портрет, нарисованный кистью, в котором Бывший Бог узнал себя и был несколько обескуражен, ведь портрет ему показался намного красивее его самого. На что Лиан возразил, с присущей ему веселостью, что его кисть даже не приблизилась к красоте оригинала, чем ввёл Лан Шена в ещё большее замешательство. Глядя на все эти проявления чувств, Лан Шен лишь снисходительно улыбался, считая их мимолётной игрой юношеского сердца. Бывший Бог положил грушу обратно в корзинку и опустил взгляд на свои вчерашние художества. Нывшие болью шрамы выглядели слегка воспалённо, кровавые полосы вырисовывали чёткие контуры. Лан Шен любовно прошёлся по ним подушечками пальцев и, прикрыв глаза, мысленно вернулся к тому самому моменту, когда в порыве ярости схватился за нож. Уверенное решение вырезать имя И Вэя на руке пришло неожиданно, как только в его поле зрения блеснуло опасное оружие. Только так он смог бы успокоиться и простить себя. Лан Шен опустился на жёсткий стул, вытянул руку перед собой и вдохнул полной грудью. Сердце трепетало где-то в районе кадыка, отдаваясь гулкими ударами в висках. Задрав рукав, он опустил лезвие и прижал его к запястью. Тонкое, остро отточенное, оно холодило кожу, предвещая боль, но Лан Шен был готов к этому. Короткий порез. Кровь выступила яркой алой росой, собираясь в тонкую линию. Лан Шен замер, закусив губу, чтобы сдержать стон. Боль была острой, пронзительной, но пока ещё терпимой. Он выдохнул и сосредоточился, как перед самой сложной каллиграфической работой, а затем медленно, чтобы линии были точными и красивыми, продолжил выводить каждый последующий штрих. Кусая губы в момент, когда тонкий конец ножа взрезал кожу, оставляя за собой кровавый след, Лан Шен напряжённо замирал, а после отпускал дыхание, что со стоном вырывалось из его приоткрытого рта. С каждой новой линией боль усиливалась, становясь почти нестерпимой, а напряжение росло. Но всё же Лан Шен не давал себе ни секунды отдыха, когда с каллиграфической точностью выводил на руке имя любимого. Это был символ его вечной преданности, его способ быть ближе к тому, кого он любит больше жизни. Сжав губы в узкую полосочку и тихо поскуливая, он штрих за штрихом кромсал запястье, пока, наконец, на её поверхности не появились два кровавых иероглифа – И Вэй. Верхним штрихом имени служил уже существующий рубец его прошлого безумия. Отбросив кровавый нож в сторону, Лан Шен дал себе возможность немного отдышаться. Окутанная болью окровавленная рука слегка дрожала, пульсируя в каждой своей точке. Лан Шен кинул взгляд на пузырёк, который в прошлый раз оставила Хун Ху, и, понимая, что его сейчас ждёт, слегка помедлил. Акацию Вайке в этом случае применять было нельзя, иначе к утру все раны затянутся, не оставив и следа. А имя Вэя, это не только способ Лан Шена быть ближе, но и напоминание о той чудовищной ошибке, какую он едва не совершил не так давно. Собравшись с духом, Лан Шен сжал в зубах носочки Вэя, а бутылочку со снадобьем – в кулаке, после чего резким движением плеснул на запястье. В первую секунду ему показалось, что руку охватило огнём и пламя это сжигает его заживо. Откинувшись назад, Лан Шен зажмурился, стиснув зубами ткань носочков, в которые отправил свой мучительный стон. Перед глазами мгновенно заплясали плеяды мерцающих серебристых точек. Но было хорошо. Эта боль отрезвила его, заставив успокоиться и прийти в себя окончательно. Жар, полыхавший в руке, постепенно отступал, уступая место онемению. Сквозь проступившую влагу Лан Шен взглянул на свои припухшие, сочившиеся кровью порезы. Он остался доволен новым рисунком и, облегчённо выдохнув, прикрыл глаза. Остаток ночи рука болела нестерпимо, но Лан Шен ни секунды не жалел о том, что нанёс себе новые шрамы. Теперь И Вэй был здесь, с ним рядом. Жил не только в сердце, но и в его руке… Он смотрел в ночное небо, смотрел на его имя, поглаживая пальцами свежие порезы, и не заметил, как уснул. А солнце уже готовилось к пробуждению.