FPE: Пометка Яблочка.

Тошнота стала его тайным, мерзким спутником. Эбби научился просыпаться на полчаса раньше, пока Оливер ещё храпел, сбросив одеяло на пол. Он крался в ванную, запирался и сидел на холодном кафеле, обхватив себя руками, тщетно пытаясь уговорить желудок успокоиться. Иногда получалось отделаться лишь головокружением и слюнотечением. Иногда — нет. Звуки его тихих, сдавленных рвотных позывов, казалось, гремели в тишине квартиры, как удары грома. Однажды утрение, выйдя, бледный как полотно, он столкнулся в узком коридоре с Зип. Она заглянула к Оливеру за чем-то и застряла, услышав шум. Опять тебя крутит? — спросила она без предисловий, её драконий хвост медленно раскачивался из стороны в сторону, а взгляд был изучающим, почти клиническим. Это уже неделю как. Доширак не настолько ядовитый. Эбби потупился, стараясь дышать ровно. Просто... нервничаю. У мисс Циркуль контрольная сегодня. Зип фыркнула. Брешешь, Яблочко. От страха не рвёт. Только от отравления. Или от... Она не договорила, но её глаза сузились, скользнув вниз, к его животу, ещё плоскому, скрытому под мешковатой домашней футболкой Оливера. Эбби почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Зип была не глупа. Она драконица, хищница. Она чуяла слабость за версту. Не болтай, — выдавил он, и в его собственном голосе прозвучала несвойственная ему резкая нотка отчаяния. — Пожалуйста. Зип долго смотрела на него, потом пожала плечами. «Мне-то что? Твои проблемы. Но если это аукнется на нас, на Оливера... Она оставила угрозу повиснуть в воздухе и прошмыгнула мимо него в комнату. Весь день в школе Эбби чувствовал на себе её тяжёлый, оценивающий взгляд. Она следила за ним. Не как защитник, а как страж, охраняющий потенциально опасный, нестабильный актив. После последнего урока, когда они шли домой уже втроём (Эдвард молча плелся сзади, уткнувшись в телефон), Оливер неожиданно спросил: Чё это ты последнее время зелёный, совсем бледный, что мисс Блуми на химии варила что-то едкое? Сердце Эбби ёкнуло. Он шёл между ними, как обычно, чувствуя себя буфером между двумя массами альфийской энергии. Я... не выспался... наверное, — пробормотал он, глядя под ноги. Брехня — отрезал Оливер, не глядя на него. — Ты спишь как убитый. Храпишь даже тихонько. Он сказал это без насмешки, просто констатируя факт. Есть не хочешь, смотришь на яблоки как на мыло.... Он вдруг резко остановился, заставив Эбби и Эдварда остановиться тоже. Повернулся к Эбби, его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым. Он наклонился, его нос оказался в сантиметре от шеи Эбби. Эбби замер, чувствуя, как по телу разливается паника. Оливер медленно, с силой втянул воздух, его ноздри расширились. Запах. Он менялся. Сладковатые, цветочные ноты его течки почти отступили, но их место заняло что-то другое. Более глубокое, укоренённое, тёплое. Запах влажной земли после дождя стал насыщеннее, в нём появилась едва уловимая, новая жизнь — пряная, немного терпкая нота. Для альфийского нюха, такого острого, это было как крик. Оливер выпрямился. Его лицо было каменным, в глазах бушевала буря — не гнева, а какого-то дикого, первобытного изумления. Он смотрел на Эбби, будто видел его впервые. Эдвард, почуяв напряжение, оторвался от телефона. Его холодный взгляд скользнул с Оливера на Эбби и обратно. Что?— односложно бросил Эдвард. Оливер не ответил ему. Он схватил Эбби за подбородок, грубо, но без настоящей жестокости, заставив того посмотреть на себя. Ты — он снова принюхался, его брови сошлись. — Ты что, серьёзно? Эбби не мог говорить. Его глаза наполнились слезами стыда, страха и безысходности. Он мог только беззвучно кивнуть, чувствуя, как по его щеке скатывается предательская капля. В воздухе повисло молчание. Эдвард всё понял без слов. Его лицо, обычно выражающее лишь скуку или презрение, исказила гримаса крайнего дискомфорта. Он отступил на шаг, как будто Эбби внезапно стал заразным. Вот чёрт, — тихо, с отвращением выдохнул Эдвард. — Вот же... Оливер отпустил Эбби, выпрямился во весь свой рост. Он смотрел куда-то поверх их голов, в серое небо, его челюсти были сжаты. Казалось, он переваривал информацию, взвешивал последствия. Идём, — наконец прорычал он, поворачиваясь и снова начиная движение. Его шаги стали жёстче, решительнее. — Домой. Быстро. Путь до общежития они преодолели в гробовом молчании. Эбби шёл, чувствуя себя приговорённым, ведомым на эшафот. Его ум лихорадочно работал, рисуя картины изгнания, насилия или ещё более страшного безразличия. В квартире Оливер первым делом щёлкнул замком. Звук был окончательным, как удар топора палача. Он скинул куртку, прошёл в комнату и упал на кровать, уставившись в потолок. Эдвард остался стоять у порога, явно не зная, что делать — войти или уйти. Эбби замер посреди комнаты, как потерянный щенок. Так, — начал Оливер, не меняя позы. Его голос был низким, контролируемым, но в нём чувствовалось напряжение стальной пружины. — Объясняй. Когда? Я... я сам не уверен, — прошептал Эбби. — Только... только симптомы. Тошнота, всё такое. Ты к врачу ходил? К школьному? спросил Эдвард из дверного проёма, его голос был резким. Нет! — вырвалось у Эбби с паническим ужасом. — Он всё расскажет мисс Грейс или... или другим учителям! Они... они же... Он не договорил. Мысль о том, что директриса или, что хуже, мисс Циркуль узнают о его состоянии, была невыносима. Беременный Омега в этой бойне? Он стал бы самой желанной, уязвимой мишенью. Оливер сел на кровати. Не пойдёшь ты ни к какому врачу, заявил он твёрдо. Здесь справляемся. Ты.... он ткнул пальцем в сторону Эбби, —теперь вообще ни шага без нас. Понял? В столовую с нами. В туалет один из нас у двери. Домой только с нами или вообще никуда. А что, мы в няньки ему записались? — язвительно бросил Эдвард. Оливер повернул к нему голову, и его взгляд стал опасным. Альтернатива? Выкинуть его на улицу? Чтобы первая же голодная Тэйвил или сама Алиса понюхала, что он с собой носит? Или чтобы Райли со своим ножиком довершила начатое? Он говорил жёстко, без тени сентиментальности. «Он наш. Что бы там ни было. И то, что внутри него — тоже наше. Наша ответственность. Наша проблема. И наш... Он запнулся, подбирая слово. Наш ресурс. Слово ресурс повисло в воздухе, холодное и тяжёлое. Эбби понял. Он не стал любимым, не стал желанным. Он стал инвестицией. Обязательством. Частью их выживания, как группа. Его беременность была теперь фактором риска, который нужно было контролировать, и фактором силы, который можно было... использовать? Защищать? Так что слушай сюда, Яблочко, Оливер снова сфокусировался на нём. —Завтра идём в библиотеку. Найдём книгу. Будешь читать, что можно, что нельзя. Есть ты будешь то, что скажем. Никакой столовской дряни. Будешь... он скривился, —витамины какие-нибудь искать. И если хоть один человек, один, кроме нас троих, узнает... Угроза снова повисла неозвученной, но Эбби понял её направленность. Это была угроза не ему, а им, его плоду. Их собственности. Эдвард молча кивнул, приняв логику. Его отвращение сменилось мрачной решимостью. Зип, которая всё это время стояла в дверях в кухню и слушала, пожала плечами. Значит, будем нянчиться. Забавно. Только чтоб он не мешался под ногами. Эбби стоял, осмысливая этот странный, извращённый совет войны. Его не выгнали. Не убили. Его... взяли на довольствие. Как раненого солдата или ценное оборудование. Чувство облегчения было таким всепоглощающим, что он едва не рухнул на колени. Но вместе с ним пришла и новая, более глубокая форма плена. Теперь его тело, его будущее ребёнка, его каждый шаг полностью принадлежали этой троице. Он был их самой ценной и самой опасной собственностью. Хорошо, — прошептал он, и это было капитуляцией. — Я буду делать, что скажете. Оливер хмыкнул, встал и направился к холодильнику. Ладно. Для начала... сегодня никакого Доширака. Будешь есть моё мыло, раз уж на яблоки не можешь смотреть. Это была шутка. Грубая, неуклюжая, но шутка. И впервые за много дней Эбби почувствовал, как уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться. Это было ужасно, абсурдно и безнадёжно. Но это был его мир. Его новая правда. И он должен был в ней выжить. Ради себя. И ради того тихого, пугающего будущего, что пульсировало у него под сердцем.