FPE: Пометка Яблочка.

[ребят прошу прощение что пропал на столь долгое время, были дела в колледже + ещё и заболел😔] Тишина в пыльной кладовке была звенящей и хрупкой, как тонкий лёд. После инцидента с химикатами напряжение висело в воздухе густым, едким маревом. Ожоги на руке и животе Эбби, обработанные и забинтованные, пульсировали тупой, напоминающей болью. Но это была лишь вершина айсберга его состояния. Стресс и испуг спровоцировали то, чего он боялся больше всего. Вечером, когда они наконец вернулись в комнату Оливера, его тело словно взбунтовалось. Волна дурноты была настолько сильной, что он не успел даже встать. Его просто вырвало на пол, прямо у кровати, кислой смесью неусвоенного обеда и страха. Но хуже было другое. Резкая, схваткообразная боль внизу живота, заставившая его согнуться пополам с тихим стоном. Не та, что от растяжения связок. Более глубокая, тревожная. — Что случилось?! Оливер, скидывавший куртку, замер. Его глаза расширились. Он не подошёл, не тронул его. Он просто уставился, и в его взгляде читался животный, первобытный страх... не за Эбби, а за то, что внутри. За их ребёнка. Эдвард, стоявший на пороге, выругался сквозь зубы и шагнул вперёд. — Не двигайся его голос был резким, командирским. Он опустился на колени, его руки уверенные и холодные легли на живот Эбби поверх одежды. Он не давил, просто слушал и чувствовал. Его лицо было бледным и сосредоточенным. — Дыши. Ровно. Зип! Воды и чистую тряпку быстро!. Зип без лишних слов, метнулась в ванную. Оливер, наконец сдвинувшись с места, своей единственной живой рукой стал расстёгивать на Эбби штаны, чтобы облегчить давление. Его движения были грубыми, но быстрыми, лишёнными обычной небрежности. — Это... (всхлип) это из-за сегодняшнего? — прошептал Эбби, чувствуя, как слёзы катятся по вискам. Его хвост, обычно пушистый и мягкий, был поджат между ног, сбитый и безжизненный. Ушки болезненно прижаты к голове. — Возможно. Паника, адреналин, химическая гадость... всё вместе... сквозь зубы процедил Эдвард. Он снял очки, протёр их о рубашку. Его взгляд был острым, аналитическим. — Боль стихает? — Немного... Ответил эбби. — Хорошо. Значит, не отслойка. Скорее, гипертонус. Он произнёс эти термины так уверенно, что Эбби даже удивился. Видимо, Эдвард изучал вопрос глубже, чем показывал. — Нужен покой. Полный. Никаких перемещений завтра. Зип вернулась с водой и влажным полотенцем. Она, не глядя на Эбби, протёрла ему лицо и шею, смывая следы рвоты и пота. Её движения были не нежными, но эффективными. Потом она взяла его руку с ожогом и аккуратно проверила повязку. — Рука в порядке, отчиталась она. — Живот посмотрим утром. Оливер тем временем убрал с пола следы рвоты, его лицо было мрачным. Он не ругался. Это было страшнее. Когда он закончил, он подошёл к кровати. Его карандаш-рука опустилась на одеяло рядом с Эбби с глухим стуком. — С завтрашнего дня ты никуда не выходишь. Ни в школу, никуда. До тех пор, пока это не... ...не успокоится. — Но учителя... М-мисс Циркуль.... слабо попытался возразить Эбби. — Скажем, что тебя вырвало чем-то серьёзным. Кишечная инфекция. Заразная. Они и близко не подойдут, отрезал Оливер. В его плане была здравая, пусть и циничная, логика. Учителя-каннибалы вряд ли захотят рисковать, съев заражённого ученика. Так начался их новый режим: режим осады в четырёх стенах. Эбби был прикован к кровати. Его мир сузился до этой комнаты, до запаха мыла, пыли и тревоги. Кевин, как тень, приносил задания и сводки новостей из школы. Согласно им, Райли после получения анонимной записки о сестре резко сбавила активность. Она бросала на их пустые парты злобные взгляды, но больше не предпринимала открытых атак. Петунья и Лиизи избегали даже смотреть в сторону их компании. Стратегия изоляции работала. Но беременность тем временем неумолимо прогрессировала. Живот Эбби стал не просто круглым, а по-настоящему выпуклым, твёрдым на ощупь. Его талия исчезла, силуэт изменился. Теперь это было невозможно скрыть даже под самой мешковатой одеждой. Аппетит стал капризным и волчьим. Его тошнило от одного вида [Доширака]но он мог с жадностью съесть три яблока подряд или всё печенье, которое Эдвард как-то раздобыл неизвестным путём. И шевеления. Они уже не были похожи на пузырьки. Это были настоящие толчки, пинки, перекатывания. Иногда по его животу можно было увидеть, как движется маленькая пяточка или локоток. Первый раз, когда это случилось на их глазах небольшой, но явный бугорок натянул кожу на животе и медленно проехал слева направо... в комнате воцарилась ошеломлённая тишина. Оливер, сидевший на краю кровати, застыл, уставившись на это место. Потом медленно, почти с благоговением, протянул свою живую руку и прижал ладонь к тому месту. Шевеление повторилось прямо под его пальцами. Он дёрнулся, как от удара током, и отдернул руку. Его лицо выражало не страх и не отвращение, а чистое, неподдельное изумление. Он снова положил руку, уже осторожнее. Эбби видел, как что-то неузнаваемое, почти человеческое, мелькает в его жёстких глазах. — Сильный, хрипло пробормотал Оливер. — Дурак, все дети в утробе так пинаются, буркнул Эдвард из своего угла, но он тоже не отрывал взгляда. Даже Зип притихла, наблюдая. Это было чудо. Чудо посреди кошмара. И оно странным образом меняло их. Теперь осмотры стали регулярными. Оливер, пользуясь своей одной живой рукой, научился ловко поддерживать Эбби, помогать ему поворачиваться, вставать. Его прикосновения, хоть и оставались грубоватыми, уже не были случайно-жестокими. Они были целенаправленными, функциональными. Он мог целый вечер сидеть молча, положив руку на живот Эбби, чувствуя движения изнутри, его лицо в полумраке было сосредоточенным и непроницаемым. Эдвард взял на себя теорию и снабжение. Он приносил книги, выписывал из них советы, тайком проносил из столовой более-менее свежие фрукты. Однажды он вручил Эбби небольшую, потрёпанную мягкую игрушку бесформенного зайца. — Для... для развития тактильных ощущений у плода, пробормотал он, избегая зрительного контакта. — Говорят, это полезно. Зип стала их глазами и ушами снаружи. Она следила не только за врагами, но и за учителями. И её доклады становились всё тревожнее. — Мисс Циркуль сегодня на уроке прямо спросила: А где наш хронически отсутствующий господин Эбби? Неужто совсем слёг? пересказывала Зип, её драконий хвост нервно бил по ножке стула. — А мисс Тэйвил вчера в коридоре остановилась рядом со мной, понюхала воздух и сказала: Чем-то сладким пахнет. Не вызревает ли у нас в стенах что-то новенькое? Она улыбалась. Мне стало жутко. Учителя знали. Или почти знали. Они выжидали. Почему? Возможно, им было интересно наблюдать. Возможно, они рассматривали беременного Омегу как некий деликатес, который нужно дотянуть до нужной кондиции. А может, в их извращённых правилах было что-то, запрещавшее трогать беременных. Никто не знал. Эта неопределённость висела над ними дамокловым мечом. Однажды днём, когда Оливер и Эдвард ненадолго вышли (им нужно было показаться на паре ключевых уроков, чтобы не вызывать лишних подозрений), а Зип стояла на посту у двери в общежитие, в комнате остался только Эбби. Он лежал, гладя живот и чувствуя, как внутри него разворачивается целое представление. Вдруг дверь в комнату негромко щёлкнула. Эбби замер, подумав, что вернулся Оливер. Но шаги были слишком лёгкими, неслышными. В проёме появилась фигура. Невысокая, с белым телевизором вместо головы. Руби. Эбби вскрикнул от неожиданности и попытался прикрыться одеялом. Его уши прижались, хвост взъерошился. — Тише, на экране Руби возникла pixelated улыбка. — Я не причиню тебе вреда. Мне... интересно. Она подошла ближе, её розовые глаза-пиксели смотрели на его живот. — Я чувствую волны. Особые. Электромагнитные, эмоциональные... жизненные. От тебя и от... этого. Она указала на него. — Они очень сильные. Красивые. И очень хрупкие. — Что...что ты хочешь? прошептал Эбби, дрожа. — Предупредить.... Мисс Блуми заинтересовалась химическим составом твоих изменений. Она берёт пробы воздуха из вашего коридора. Мисс Циркуль вычисляет траектории и вероятности. А мисс Тэйвил. Руби наклонила голову, экран испустил тихое статическое шипение. — Мисс Тэйвил уже почти уверена. И она голодна. Не так, как другие. Иначе. Сердце Эбби упало. — Почему ты мне говоришь это? На экране появилось грустное смайли-подобное лицо. — Потому что я тоже часть этой системы. И я вижу, как эта система перемалывает всё живое. Ты... вы. вы пытаетесь создать что-то новое посреди этой мельницы. Это отчаянно. И достойно уважения. Будьте осторожнее. Особенно в полнолуние. Тэйвил в полнолуние всегда ближе к своей второй форме. Руби так же бесшумно, как и появилась, развернулась и вышла. Эбби остался лежать, обливаясь холодным потом. Его рука инстинктивно обхватила живот. Ребёнок внутри, словно чувствуя его панику, сильно, почти болезненно толкнулся. В этот момент вернулся Оливер. Он мгновенно учуял чужой запах сладковатый, металлический, с оттенком статического электричества. — Кто здесь был? — Р-Руби, выдохнул Эбби. — Она... она предупредила. Оливер выслушал его сжатый пересказ, и его лицо окаменело. Он не стал отрицать или успокаивать. Он просто кивнул, приняв информацию как новую тактическую сводку. — Значит, время на исходе. Надо готовиться к худшему. Вечером того же дня произошло ещё одно изменение. Эбби, пытаясь встать в туалет, почувствовал непривычную тяжесть, давление в самом низу живота. А когда он лёг обратно, Оливер, проводивший свой ежевечерний осмотр, замер. Его пальцы на живом запястье осторожно провели по низу живота Эбби, чуть выше лобковой кости. — Голова, тихо сказал он. — Опустилась. Готовится. Слово готовится повисло в воздухе, наполненное одновременно ужасом и неизбежностью. До родов, по всем подсчётам, оставались считанные недели. А может, и дни. Ночью Эбби не мог уснуть. Он ворочался, ему было душно, неудобно, страшно. Вдруг он почувствовал, как край кровати прогибается. Оливер сел рядом. Он не говорил ничего. Просто своей единственной живой рукой начал медленно, ритмично гладить его по голове, потом по ушам. Грубые подушечки пальцев задевали основание чувствительных ушек, и Эбби невольно вздрогнул. Но это не было больно. Это было… успокаивающе. Примитивно, по-звериному. — Всё будет, глухо пробормотал Оливер в темноту. Это не была клятва или обещание. Это была констатация факта, как приговор. Каким бы этот «всё» ни было, они пройдут через это. Вместе. Эбби закрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. Его хвост, лежавший рядом, медленно, устало обвился вокруг запястья Оливера. Жест слабости, доверия и полной, абсолютной зависимости. В этом жесте не было любви. Была необходимость. Была связь, выкованная в аду страха, насилия и странной, искривлённой заботы. И пока эта связь держалась, у них был шанс. Но за окном, в чёрном небе, полная луна, холодная и безразличная, плыла к своему зениту. А в тёмных коридорах академии, где пахло старым пергаментом и морозом, что-то ждало своего часа.