FPE: Пометка Яблочка.

Дни, последовавшие за встречей с мисс Тэйвил, превратились в изматывающую игру в прятки. Расписание Кевина стало их евангелием. Они жили по нему, как по военному уставу. Эбби теперь проводил в пыльной кладовке старых крыла по два-три часа в день. Кевин, верный своему слову, приносил ему конспекты и задания. Он не проявлял ни жалости, ни интереса, лишь холодную, деловую эффективность. — Мисс Саша спрашивала, где ты. сообщил он однажды, протягивая Эбби лист с набросками для урока рисования. — Я сказал, что ты заболел и лежишь в лазарете. Она кивнула и сказала "выздоравливай". Больше вопросов не было — А... а мисс Циркуль? робко поинтересовался Эбби, принимая бумаги. — Спросила один раз, почему ты не на контрольной. Оливер сказал, что у тебя мигрень и тебя вырвало в туалете. Она посмотрела на него так, будто хотела пронзить его своим циркулем насквозь, но промолчала. Будь осторожен. Она что-то задумала. Эбби кивнул, ощущая знакомый холодок страха под ложечкой. Он сидел на сложенных матах, прислонившись спиной к прохладной стене, и пытался сосредоточиться на уравнениях. Но мысли разбегались. Живот стал ещё заметнее. Даже свободная толстовка теперь отчётливо обрисовывала мягкую, круглую выпуклость. Он уже не мог полностью скрыть её, только замаскировать. А ещё появились новые ощущения — странные, трепещущие движения глубоко внутри, похожие на пузырьки или на касание крыла бабочки. Сначала он думал, что ему показалось. Потом это повторилось. И ещё. Это было одновременно пугающе и чудесно. Внутри него шевелилось. Жило. Он ещё никому не говорил об этом. Это было его тайной. Единственным кусочком этого кошмара, который принадлежал только ему и тому крошечному, безымянному существу. Вечерами в комнате Оливера установился новый, странный ритуал. После ужина (теперь Эбби заставляли есть не только «Доширак», но и то, что удавалось стащить из столовой — варёные яйца, куски хлеба, иногда даже яблоки, которые он мог есть без тошноты) Оливер заставлял его ложиться на кровать и поднимать свитер. — Надо следить, бурчал он, усаживаясь рядом. Его шершавые ладони снова ложились на живот Эбби, уже не для массажа, а для осмотра. Он водил ими по выпуклости, слегка нажимая в разных местах, его лицо было сосредоточенным, будто он читал карту местности. — Растёт ровно. Никаких... вмятин. — Вмятин? переспрашивал Эбби, смущённый и немного напуганный этой процедурой. — Бывает, если что-то не так... уклончиво отвечал Оливер. Он явно что-то вычитал, но не хотел делиться подробностями, чтобы не пугать. — Всё в порядке. Продолжай есть то, что даём. Эдвард в эти моменты обычно стоял у окна, курил (что было запрещено) и смотрел в темноту. Он почти не разговаривал с Эбби напрямую, но его присутствие было постоянным. Однажды, когда Оливер ушёл в душ, Эдвард неожиданно повернулся и бросил на кровать маленькую, плоскую коробочку. — Что это? спросил Эбби. — Крем, коротко отрезал Эдвард, снова отворачиваясь к окну. — От растяжек. Чтобы кожа не трескалась. Мазать утром и вечером. Эбби взял коробочку. Это был самый обычный, дешёвый детский крем, пахнущий ромашкой. Но для Эдварда, который тратил деньги только на комиксы и сигареты, это была целая инвестиция. Эбби не знал, что сказать. Спасибо? Это звучало бы нелепо. Он просто кивнул в спину Эдварда и спрятал коробочку под подушку. Зип взяла на себя другую задачу она следила за Райли. Она стала тенью той безумной Омеги, отслеживая её перемещения, подслушивая разговоры. Информацию она приносила сухо, по-военному. — Она сближается с Петуньей и Лиизи, доложила она однажды вечером. — Не знаю, зачем. Петунья труслива, как кролик, Лиизи слишком занята своей красотой. Но Райли что-то им шепчет. И они слушают. Будьте осторожнее на уроках, где они есть. Особенно на физ-ре. Там много "несчастных случаев" может случиться. Напряжение росло снаружи, но внутри их странного альянса происходили едва уловимые сдвиги. Однажды ночью Эбби проснулся от сильной боли в боку схваткообразной, острой. Он застонал, скручиваясь калачиком. Оливер, спавший на полу рядом на матрасе (он уступил кровать Эбби без обсуждения), мгновенно проснулся. Он не зажёг свет, просто подполз ближе, его руки снова нашли больное место. — Глубоко дыши, его голос был хриплым от сна, но твёрдым. — Это связки. Растягиваются. Держись. Он не убирал руки, пока боль не отступила. И в тёмной тишине, когда Эбби уже почти засыпал, он услышал, как Оливер тихо, будто самому себе, прошептал: — Всё будет хорошо. Я не дам тебя в обиду. Это не было обещанием. Это было клятвой. Жестокой, вырванной у него обстоятельствами, но оттого не менее настоящей. Переломный момент наступил на уроке химии у мисс Блуми. Эбби не мог пропустить его, была лабораторная работа, и отсутствие заметили бы сразу. Они вошли в кабинет все вместе. Воздух был пропитан резкими запатами реактивов. Мисс Блуми, с её лезвием вместо руки, похаживала между рядами, зорко следя за каждым движением. Эбби старался быть как можно незаметнее, смешивая указанные вещества в колбе, но его тошнило от запаха аммиака. Голова закружилась. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. И в этот момент Петунья, проходя мимо его стола с пробиркой в руках, будто случайно, споткнулась. Содержимое пробирки... едкую дымящияся жидкасть выплеснулось прямо на Эбби. Он вскрикнул, отскакивая, но едкие капли попали на руку и брызнули на живот, прожегая тонкую ткань рубашки и свитера. Боль была мгновенной и жгучей. Всё произошло так быстро, что никто, кроме самых наблюдательных, не понял, что это был не несчастный случай. Но Эбби увидел быстрый, испуганный взгляд Петуньи и ядовитую усмешку Райли через несколько парт. Оливер взревел. Он не просто вскочил, он перевернул свой стол с грохотом, отшвырнув колбы и реактивы. Его карандаш-рука свистела в воздухе. Он был готов разнести всё в щепки, а Петунью в первую очередь. Но прежде чем он успел сделать шаг, ледяной, как сталь, голос разрезал воздух: — Что происходит?! Мисс Блуми стояла в двух шагах от них. Её змеиный язык мелькнул, ощупывая воздух. Её глаза сузились, переходя от взбешённого Оливера к плачущей от боли и страха Петунье, и наконец к Эбби, который сжимал обожжённую руку и старался прикрыть дымящееся пятно на одежде. Запах гари, химикатов, страха и... чего-то сладкого, биологического из-под прожжённой ткани -всё смешалось. — Несчастный случай, мисс, неожиданно твёрдо сказала Зип, вставая. Её драконий хвост был неподвижен, как плеть. — Петунья неловко двинулась. Эбби пострадал. Ему нужно в лазарет. Мисс Блуми медленно перевела взгляд на неё. — И почему же ты так в этом уверена, девочка? — Потому что я всё видела, без колебаний ответила Зип. — Это была случайность. Но теперь ему нужна помощь. Если химикат попадёт на кожу... вы же знаете. Она сыграла на профессиональной гордости учительницы химии. Мисс Блуми нахмурилась. Она ещё раз окинула всех взглядом, её нос чувствительно вздрогнул, улавливая все нюансы запахов. Её взгляд задержался на животе Эбби на долю секунды дольше, чем нужно. Казалось, в её глазах что-то щёлкнуло - понимание, расчёт. — Ладно, наконец сказала она, и её голос снова стал гладким, как лезвие. — Оливер, Эдвард, отведите его в лазарет. Немедленно. А ты... она повернулась к Петунье, и та затряслась. — Будешь мыть весь кабинет после уроков. Всю посуду. Без перчаток. Чтобы впредь была осторожнее. Это было наказание. неприятное, унизительное, но не смертельное. Мисс Блуми явно давала им понять, что пока не собирается вмешиваться дальше. Но она всё заметила. И запомнила. В лазарете, пока фельдшер обрабатывал ожоги (к счастью, неглубокие, химикат был разбавленным), Эбби сидел на койке, дрожа. Ожог на животе был небольшим, но он прошёл сквозь одежду и оставил красное, болезненное пятно на самой коже. Фельдшер, усталый мужчина, не задавал вопросов, просто сделал свою работу. Оливер и Эдвард стояли снаружи, в коридоре. Когда фельдшер ушёл, они вошли. — Это была она, сквозь зубы проговорил Оливер. Его глаза метали молнии. — Райли. Через эту трусливую крольчиху. — Знаем, коротко сказал Эдвард. Он выглядел бледным, но спокойным. Слишком спокойным. — Теперь это война. Но мы не можем нападать открыто. — Почему? вырвалось у Эбби. — Она же пыталась меня убить! Или... или навредить ребёнку! — Потому что если мы тронем её первыми, учителя получат повод вмешаться. А они уже присматриваются, объяснил Эдвард с ледяной логикой. — Нам нужна хитрость. Осада. Изоляция. Мы отрежем её от всех. От Петуньи, от Лиизи, от всех, кого она может использовать. Зип уже работает над этим. Они говорили о нём и о ребёнке как о стратегическом объекте, который нужно защищать. И это... успокаивало. В этом безумии была своя, чёрная логика. Когда они вернулись в старую кладовку после уроков (идти в общежитие было слишком рискованно), Зип уже ждала их. У неё в руках был небольшой, смятый листок. — Информация, сказала она. — Про Райли. У неё есть младшая сестра. Учится в начальной школе. Райли её обожает. Защищает. Зип посмотрела на Оливера. — Мы не тронем ребёнка. Но если Райли получит анонимную записку, что её сестрёнке угрожает "случайность" в тёмном коридоре... она задумается. Перестанет лезть под горячую руку. Это была грязная тактика. Низкая. Но эффективная. В мире FPE счёт шёл на жизни, и мораль была роскошью. Эбби сидел, слушая их, и гладил рукой живот под толстой повязкой. Он чувствовал там лёгкое, настойчивое шевеление, будто в ответ на его волнение. Ему было страшно. Страшно за себя, за ребёнка, за это хрупкое, чудовищное равновесие, которое они поддерживали. Но впервые за долгое время он не чувствовал себя абсолютно одиноким. Его окружали стены из плоти и крови, жестокие, повреждённые, но стойкие. Они были его тюремщиками и защитниками в одном лице. И ради того крошечного трепета жизни внутри него, он был готов принять и тюрьму, и защиту. Ночь опустилась на старую кладовку. Они остались там все вместе. Оливер с Эдвардом курящие у щели в двери, Зип, точащая когти о кирпичную стену, и он, Эбби, с подушкой на животе и тайной, бьющейся внутри. Завтра будет новый день. Новые угрозы. Новые сложности. Но сегодня они были вместе. И пока они были вместе, тьма за дверью оставалась снаружи.