Вопрос размера

Студия погрузилась в гулкую тишину, нарушаемую лишь монотонным жужжанием процессора и едва слышным шипением кондиционера, выстукивавшего свой механический ритм. Полночь давно наступила, за огромным звукоизолирующим окном. Воздух был спертым и густым, им было трудно дышать — он был насыщен до предела выдохшимся углекислым газом, запахом остывшего кофе, который уже перестал бодрить, оставляя во рту лишь горькое послевкусие усталости, и сладковатым ароматом пластика от многочисленных приборов. Джисон откинулся на спинку своего вращающегося кресла, сняв с ушей массивные наушники, которые вжались в его череп и оставили на коже красные, болезненные вмятины. Его глаза, обычно такие живые и выразительные, теперь были мутными и покрасневшими от долгого напряжения, а в висках пульсировала тупая, навязчивая боль, синхронно с битом, который продолжал звучать в его голове даже сквозь наступившую тишину. Они провели последние восемь часов, без перерыва и возможности передохнуть, вылизывая до идеала аранжировку для нового трека, и теперь оба чувствовали себя совершенно выжатыми, опустошенными до самой последней капли как физических, так и моральных сил. — Я больше не могу, — голос Джисона прозвучал хрипло и сдавленно, он провел ладонью по лицу, пытаясь стереть с себя липкую пелену изнеможения. — Мозги превратились в кашу, я уже не соображаю, что делаю. Минхо, сидевший напротив на кожаном диване, лениво потянулся, закинув руки за голову, и его мышцы напряглись под тонкой тканью футболки, обрисовывая каждый четкий рельеф. Его собственное тело было тяжелым и одеревеневшим от многочасовой неподвижности, но в темных, почти черных глазах все еще теплилась та самая искорка неуемной энергии, которую он, казалось, умел черпать из самых потаенных глубин своего упрямства и жизненной силы. — Сдаешься, Хани? — его губы, полные и чувственные, растянулись в медленной, ленивой, почти волчьей ухмылке, в которой сквозила не насмешка, а скорее привычное для них обоих поддразнивание, граничащее с нежностью. — Не сдаюсь, а признаю поражение перед лицом непреодолимых обстоятельств, а именно — физиологии. Человеку нужно спать. — Слабак, — беззлобно бросил Минхо, его взгляд скользнул по помятому, уставшему лицу Джисона, по привычно нахмуренным бровям, и что-то в его выражении смягчилось, стало теплее, почти бережным. — Ладно. Заслуженный отдых. Но сначала нужно как-то перезагрузиться, а то я слышу этот бит даже сквозь тишину. Он поднялся с дивана с той самой кошачьей грацией, которая была в нем так привычна, и прошел к мини-холодильнику, достав две банки холодного кофе. Одну он бросил Джисону, и тот поймал ее на автомате, пальцы сомкнулись вокруг ледяного алюминия почти рефлекторно. — Спасибо, — пробормотал Джисон, отхлебнув горьковатой, холодной жидкости. Холод немного взбодрил его, прочистил затуманенное сознание, но вместе с тем сделал его еще более уязвимым, обнажив нервы. Они сидели в молчании, потягивая кофе, и напряжение последних часов медленно начинало спадать, уступая место странной, немного сонной и опасной расслабленности. Именно в такие моменты, когда контроль над мыслями и телом ослабевал, в голову приходили самые неожиданные, а порой и откровенно запретные мысли. Мысли, которые Джисон обычно гнал прочь, как назойливых мух. Мысли о Минхо. Не о Минхо-друге, напарнике, брате по оружию в мире шоу-бизнеса. А о Минхо-мужчине. О его невероятной, почти животной физической силе, скрытой под одеждой. О его широких плечах, больших бедрах и той самой, ставшей уже легендарной среди фанатов, выдающейся анатомической особенности. Память, непрошеная и яркая, всплыла перед его внутренним взором. Всего пару недель назад он, от нечего делать, листал ленту в Твиттере и наткнулся на отредактированное фанатами фото с недавней фотосессии. Минхо в узких белых брюках, которые сидели на нем как влитые. Фото было увеличено, контраст усилен, и на нем с сокрушительной, почти вульгарной четкостью проступал массивный, тяжелый изгиб между его ног, от которого невозможно было оторвать глаз. Форма была идеальной, внушительной, и сквозь светлую ткань угадывалась мощная, толстая плотность, которая, как шептались фанаты в комментариях, «должна быть зарегистрирована как отдельное смертоносное оружие». Джисон тогда резко отложил телефон, почувствовав, как по его щекам разливается горячий румянец, а в горле пересыхает. Он сглотнул, но слюна оказалась липкой и густой, и он едва не подавился ею, ощутив внезапный, стыдный и резкий прилив крови ниже живота. Это было абсурдно. Это был его друг. Его Ли Минхо, с которым он делил одну комнату в общежитии и который мог заставить его смеяться до слез глупыми шутками. Но в тот момент, глядя на это фото, он представил… Он представил вес этого члена в своей ладони. Его текстуру. Его запах. Он тогда вскочил с кровати и почти побежал в душ, включив ледяную воду, пытаясь смыть с себя и эти образы, и это предательское возбуждение, жгущее изнутри. Он судорожно отмахнулся от этих мыслей, заперев их в самом дальнем и темном углу своего сознания. Но сейчас, в этой душной, интимной тишине студии, под тяжелым, задумчивым взглядом самого Минхо, тот самый замок грозил сломаться. Минхо, отпивая из банки, наблюдал за Джисоном. За тем, как тот закинул голову, обнажив бледную, уязвимую шею, где пульсировала жилка. За тем, как его длинные, изящные пальцы, пальцы музыканта, сжимали алюминиевую банку. Они были друзьями много лет, прошли через ад тренировок, слез, отчаяния и триумф дебюта бок о бок. Минхо знал каждую родинку на лице Джисона, каждую его привычку, каждую слабость. И одну, самую главную, самую тщательно скрываемую слабость самого Джисона, он знал лучше всех. — Сыграем? — вдруг предложил Минхо, с грохотом ставя пустую банку на заставленный бумагами стол. Джисон вздрогнул, вырванный из своих опасных размышлений. Он посмотрел на Минхо с недоумением, моргнув уставшими глазами. — Во что? В карты? В шахматы? У меня сил даже фигуры двигать нет, Минхо. — Упрощенный вариант. «Правда или действие». Без отказов. Последний проигравший платит за завтрашний обед. Джисон фыркнул, скептически подняв бровь. Сердце почему-то застучало где-то в горле. — Нам по семь лет, что ли? Мы же не в детском лагере. — А что? Боишься, что твои темные секретики всплывут наружу? — Минхо подмигнул ему, и в его темных глазах заплясали озорные чертики. — Или что я заставлю тебя сделать что-то унизительное? Не бойся, я с тобой нежно. В его тоне была привычная дразнящая нотка, игривая и легкая, но под ней, глубоко в бархатном тембре его голоса, сквозило нечто иное. Настоящий вызов. Тихий, но настойчивый зов, перекрывающий усталость. И Джисон, изможденный и с ослабленными до предела внутренними защитными барьерами, этот вызов принял. Усталость сделала его смелым, а может быть, и безрассудным. Возможно, той самой частичке его души, которая с жадным любопытством разглядывала то фото в Твиттере, наконец представился шанс вырваться наружу. Он сделал глубокий вдох, чувствуя, как дрожат его кончики пальцев. Он должен был сохранить хоть какую-то видимость контроля. Хотя бы в начале. — Ладно, — он тяжело вздохнул, смирившись с неизбежным. — Но только на разок. Я начинаю. Минхо улыбнулся, и эта улыбка была медленной, довольной, словно кот, поджидающий мышку у норки. Он откинулся на диване, развалившись с царственной небрежностью, его поза была одновременно расслабленной и вызывающе уверенной. — Хорошо, Хани. Задавай вопрос. Джисон на секунду задумался, его взгляд скользнул по расслабленной фигуре Минхо, по его мощным бедрам, приковавшись на мгновение к тому самому месту, которое так будоражило его воображение. Правда означала бы откровенность, к которой он сейчас не был готов. Его мысли и так витали слишком близко к опасной черте. Действие… Действие могло быть безопаснее. Или наоборот, гораздо опаснее. — Правда или действие, Минхо? — наконец произнес он, и его собственный голос показался ему чужим. Минхо замер, и его взгляд стал пристальным, тяжелым, будто физически ощутимым. Он обвел глазами студию, потом снова уставился на Джисона, и в его глазах вспыхнула та самая искра, которая предвещала либо гениальную идею, либо полный хаос. — Действие, — выдохнул он, и в этом слове была непоколебимая уверенность человека, который никогда и ни в чем не сомневается. Джисон почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он сделал глоток кофе, чтобы смочить пересохшее горло. Теперь все зависело от него. Он мог задать что-то простое. «Станцуй под эту песню» или «Изобрази Чанбина». Но что-то внутри, та самая темная, любопытствующая часть, нашептывала ему другое. Шепот был тихим, но настойчивым, полным того самого запретного возбуждения, которое он пытался подавить в душе. Он посмотрел прямо на Минхо, на его спокойное, ожидающее лицо, на его губы, тронутые легкой улыбкой. И слова сорвались с его губ прежде, чем он успел обдумать их последствия, вырвавшись наружу вместе с долго сдерживаемым любопытством и смутным, горячим желанием. — Хорошо, — произнес Джисон, и его голос дрогнул, выдав внутреннее напряжение. — Действие. Покажи мне, что у тебя там такого особенного. Все об этом шепчутся за спиной. Я хочу увидеть. Повисла гробовая тишина. Слова, сорвавшиеся с губ Джисона, повисли в воздухе тяжелым, осязаемым облаком, и он тут же пожалел. Пожалел о каждой букве, о каждой выпущенной в пространство молекуле звука. «Что, блять, я только что сказал?» — пронеслось в его голове панической искрой. Его щеки пылали таким адским жаром, что, казалось, сейчас начнут дымиться. Он почувствовал, как вся кровь отхлынула от лица, чтобы тут же прилить обратно, оставив его в состоянии оглушающей, тошнотворной нереальности. Он не смотрел на Минхо, уставившись в остатки кофе в банке, желая, чтобы пол под ним разверзся и поглотил его вместе с этим дурацким креслом и его идиотским предложением. Минхо не ответил сразу. Абсолютная тишина с его стороны была хуже любого смеха или возмущения. Джисон слышал только бешеный стук собственного сердца в ушах. Он рискнул поднять взгляд. Минхо сидел все в той же расслабленной позе, но его выражение лица изменилось. Исчезла маска усталой небрежности, уступив место чему-то острому, хищному, глубоко заинтересованному. Его темные глаза, обычно такие яркие и открытые, теперь сузились, изучая Джисона с таким пристальным вниманием, что тому захотелось вжаться в кресло. Уголки его губ медленно поползли вверх, но это не была улыбка друга. Это была ухмылка человека, который только что получил именно то, чего хотел, и теперь не собирался упускать свою добычу. — Чего? — выдавил наконец Джисон, его голос сорвался на шепот. — Забудь. Я… Я пошутил. Это была дурацкая шутка. — Шутка? — наконец произнес Минхо. Его голос был низким, бархатным, обволакивающим. В нем не было ни капли насмешки, только спокойная, уверенная констатация факта. — Не похоже на шутку, Хани. Звучало очень… конкретно. Он медленно поднялся с дивана. Его движения были плавными и полными скрытой силы, каждый мускул играл под тканью футболки. Он сделал несколько шагов в сторону Джисона, и тот невольно откинулся назад, нажимая спиной на кресло. — Ты сказал: «Все об этом шепчутся». — Минхо остановился прямо перед ним, заслонив собой свет. Он был высоким, мощным, и сейчас его фигура казалась Джисону подавляющей. — Интересно. А ты, Хани? Ты тоже шепчешься? Со своим телефоном, может быть? По ночам, в своей кровати? Джисон почувствовал, как по его лицу разливается новая волна жара. Он пытался отвести взгляд, но не мог. Взгляд Минхо держал его, как гвоздь бабочку. — Прекрати, — прошептал он, но в его голосе не было ни капли убедительности, только смущение и паника. — Прекратить? Но ты же сам попросил, — Минхо наклонился чуть ближе, его голос стал тише, интимнее, ядовитее. — Ты хочешь увидеть, Джисон-а? Хочешь своими глазами убедиться, что все эти слухи… не врут? Он произнес его имя нарочито медленно, растягивая слоги, и от этого по спине Джисона побежали противные, колючие мурашки. Это было унизительно. Это было пыткой. И самое ужасное, что где-то глубоко, под толщей стыда и паники, копошилось то самое червячком любопытство, тот самый запретный интерес, который и завел его в эту ловушку. — Я не это имел в виду, — попытался он защититься, сжимая подлокотники кресла до побеления костяшек. — Я… — А что ты имел в виду? — Минхо перебил его, его губы изогнулись в насмешливую улыбочку. Он уперся руками в подлокотники кресла, по обе стороны от бедер Джисона, эффективно запирая его. Их лица были теперь в сантиметрах друг от друга. Джисон чувствовал исходящее от него тепло, вдыхал его запах — смесь пота, дорогого одеколона и чего-то неуловимого, чисто мужского, чисто Минхо. — Объясни мне. Ты хочешь просто удовлетворить свое праздное любопытство? Или… — он наклонился еще ближе, и его губы почти коснулись уха Джисона, его горячее дыхание обожгло кожу, — …тебе интересно, как эта штука будет ощущаться? Скажем, в твоей узкой, маленькой руке? Или, может быть, в чем-то еще более тесном? Джисон аж подпрыгнул на месте, как от удара током. Его глаза расширились от ужаса и шока. Он не ожидал такой откровенности, такой грязной, развратной прямолинейности. — Минхо! Замолчи! — он попытался оттолкнуть его, но его руки уперлись в твердые, как камень, плечи, и не смогли сдвинуть их ни на миллиметр. — Почему? Стесняешься? — Минхо рассмеялся, коротко и глухо. Его глаза блестели азартом. — Ты сам начал эту игру, маленький Хан. Ты спросил — теперь получи ответ. Полностью. Одной рукой он все так же держал Джисона в ловушке, а другой медленно, с преувеличенной театральностью, опустился на молнию своих узких черных джинсов. Звук расстегивающейся молнии прозвучал в тишине студии оглушительно громко, словно выстрел. Джисон замер, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Его сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Он видел, как Минхо засовывает пальцы за пояс джинсов и трусов, и его мозг отчаянно сигналил: «Закрой глаза! Отвернись!», но его тело не слушалось. Оно было парализовано смесью ужасащего стыда и пожирающего, нездорового любопытства. — Ну что, Джисон-а? — прошептал Минхо, его голос был густым от похоти и торжества. — Готов подтвердить слухи? Минхо не стал тянуть дальше. Резким, почти грубым движением он стянул с себя и джинсы, и трусы до середины бедер. И Джисон застыл, его разум полностью отключился, оставив лишь первобытное, животное восприятие. Это было... завораживающе. Прекрасно и пугающе. Все те размытые фото и шепоты фанатов не шли ни в какое сравнение с реальностью. Его член был огромным, даже в полуэрегированном состоянии. Длинным, толстым, с ярко выраженной, мощной головкой, выступающей из плоти. Кожа натянулась на нем, тонкая и бледная, сквозь которую проступала целая карта набухших, извилистых вен. Он был тяжелым, он был живым, он был воплощением чистой, необузданной мужской силы, и он целиком и полностью принадлежал Ли Минхо, который сейчас смотрел на Джисона с видом хищника, любующегося своей парализованной добычей. Внутри у Джисона все оборвалось. Стыд, паника, страх — все это смешалось в один сплошной ком, который застрял у него в горле. Но сквозь этот хаос пробивалась одна-единственная, ясная и властная мысль, исходящая из самого низа его живота, из того самого места, которое предательски сжалось от желания. «Боже, я должен взять его в рот. Я должен почувствовать его вкус, его вес на своем языке. Я должен». Он даже не заметил, как его собственные руки дрожаще потянулись к своему поясу, пытаясь освободить свою болезненную эрекцию, такую жалкую и маленькую по сравнению с этим монстром. — Руки убрал, — тихо, но железно приказал Минхо. — Ты ничего не делаешь, пока я не разрешу. Понял? Джисон тут же убрал руки, словно его ударили током. Он сидел, беспомощный и покорный, его взгляд прикован к тому, что было так пугающе близко. Он мог чувствовать исходящее от него тепло. Минхо медленно приблизился, его обнаженные бедра почти касались коленей Джисона. Он взял себя в руку, сжав пальцы вокруг толстого основания, и провел большим пальцем по проступившей на головке капле влаги, размазав ее с отвратительной, сладостной нежностью. — Рот, — скомандовал он коротко. Джисон повиновался безмолвно, его губы сами разомкнулись в немом приглашении. Он чувствовал, как его щёки горят, а в глазах стоят предательские слезы унижения и возбуждения. Он закрыл веки, не в силах выдержать взгляд Минхо. — Нет, — рычаще сказал Минхо. — Смотри. Смотри на то, как ты пытаешься принять мой член в свой маленький ротик. Джисон заставил себя открыть глаза. Он видел, как эта массивная, покрытая прожилками головка приближается к его губам. Он почувствовал ее касание — горячее, пульсирующее, соленое от капли смазки. Он инстинктивно высунул язык, чтобы облизать ее, и услышал над собой низкий, одобрительный стон. — Давай же, Хани, — прошептал Минхо, и в его голосе уже не было насмешки, только густая, неподдельная похабность. — Покажи, как ты его хочешь. Мне нужны слова, Джисон. Скажи, чего ты хочешь. Джисон попытался отстраниться, чтобы набрать воздуха, но Минхо положил свою большую ладонь ему на затылок, не давая уйти. — Слова, — повторил он, нажимая сильнее, направляя его обратно. И Джисон сломался. Стыд был сожжен дотла всепоглощающим огнем желания. — Я… я хочу твой член, — выдохнул он, его голос был хриплым, разбитым. — Пожалуйста, Минхо. — Не слышу. — Я хочу его взять в рот! — почти взвыл Джисон, его губы дрожали. — Я хочу… я хочу подавиться им. Я хочу глубоко заглатывать, чувствовать его в своем горле. Я хочу обсасывать его, пока ты не кончишь мне в рот. Этот грязный, откровенный поток слов, казалось, удовлетворил Минхо. Его ухмылка стала еще шире. — Хороший мальчик. Он снова надавил на затылок Джисона, на этот раз без предупреждения, резко и властно. Джисон подавился. Его челюсти растянулись до предела, чтобы вместить невероятную толщину. Слезы тут же выступили на глазах и потекли по пылающим щекам. Он чувствовал, как головка упирается в его нёбо, а затем проскальзывает глубже, в спазмирующее горло. Это было больно, неудобно, унизительно до глубины души. И в то же время — чертовски возбуждающе, как ничего прежде. Его собственный член болезненно пульсировал, прося внимания. Минхо не давал ему опомниться. Он начал двигать бедрами, не спеша, но с неумолимой силой, вгоняя свой член в сжимающийся, влажный рот Джисона все глубже и глубже. Каждый толчок сопровождался влажным, похлюпывающим звуком и коротким, давящим кашлем Джисона. — Да… вот так, — Минхо тяжело дышал, его пальцы впивались в волосы Джисона. — Глотай. Давай, глотай его, Хани. Ты же этого хотел? Хотел этот большой член в своем горле? Джисон не мог ответить, его рот был набит до отказа. Он мог только кивать, слезы текли по его лицу, смешиваясь со слюной, которая обильно стекала по его подбородку и на шею. Он пытался расслабить горло, пытался подстроиться под ритм, пытался услужить. Его язык скользил по напряженному стволу, выискивая каждую пульсирующую вену, каждую неровность. Минхо ускорился. Его движения стали резче, животнее. Он уже не просто использовал его рот, он трахал его, глубоко и безжалостно, и Джисон принимал все, его тело сотрясалось от рыданий и кашля, но он не отстранялся. Его руки впились в бедра Минхо, не пытаясь оттолкнуть, а просто ища опору в этом водовороте боли и наслаждения. — Сейчас… я сейчас кончу, — предупредил Минхо хрипло, его голос сорвался. — Готовься проглотить. Всю. До последней капли. Джисон лишь глубже насадил себя на него, в отчаянном, немом согласии. Он чувствовал, как тело Минхо напрягается, как его член пульсирует у него в горле, и затем — горячий, соленый, густой поток, который ударил ему в глотку. Он сглотнул судорожно, давясь, пытаясь не проронить ни капли, как его и просили. Спазмы проходили по его собственному телу, и он кончил без единого прикосновения, просто от этого осознания, от этого акта полного подчинения и унижения. Минхо вытащил свой член, мокрый и все еще твердый, с громким, непристойным чмоком. Он смотрел на Джисона — того, кто сидел перед ним на коленях, с опухшими, красными губами, в слезах, слюнях и его собственной сперме на подбородке, дыша прерывисто и тяжело. — Ну что, — Минхо вытер головку о его щеку, оставляя липкую полосу. — Слухи не врут? Воздух в студии застыл, густой и спертый, пропитанный солоноватым запахом секса и слюны. Джисон сидел на коленях, его тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Губы онемели и распухли, подбородок и шея были липкими от высохшей слюны и слез. Стыд жёг его изнутри раскалённым железом, но сквозь пелену унижения прорывалось другое, куда более страшное и навязчивое чувство — оголённое, животное желание, которое пульсировало в самом низу его живота и заставляло его ещё полуэрегированный член подёргиваться в такт бешено колотящемуся сердцу. Он поднял взгляд. Минхо стоял над ним, застёгивая джинсы. Его поза была расслабленной, удовлетворённой, а на губах играла та самая ухмылка хищника, сытого и довольного. Но Джисон не смотрел на его лицо. Его взгляд, затуманенный и неотрывный, был прикован к той самой массивной, отчётливой выпуклости под тёмной тканью джинсов. Она казалась ему сейчас единственной реальной точкой в этом поплывшем мире. Воспоминание о весе и полноте этого члена во рту, о том, как он едва не порвал его горло, вызывало не новый приступ паники, а странное, сосущее чувство пустоты глубоко внутри. Эта пустота горела и требовала быть заполненной. Слова родились на его губах сами, хриплые, сорванные, полные отчаянной, неподдельной жажды. — Минхо… — его голос был чужим, разбитым. — Сделай это. Пожалуйста. Растяни меня им… своим огромным членом… и трахни. Просто трахни, как следует. Минхо замер. Его пальцы, застёгивавшие молнию, остановились. Ухмылка медленно сползла с его лица, уступив место чистому, ничем не прикрытому изумлению. Он смотрел на Джисона так, будто видел его впервые: на его покрасневшие, полные слёз глаза, на дрожащие губы, на всё его тщедушное, напряжённое тело. — Вот как… — медленно, почти про себя, выдохнул он. Его тёмные глаза сузились, изучая Джисона с новым, жадным интересом. Удивление сменилось пониманием, а затем — тёмным, бездонным пламенем похоти. Уголки его губ снова поползли вверх, но улыбка стала другой — более осознанной, более властной, более опасной. — Так маленькому Хану мало? Он хочет, чтобы его по-настоящему разорвали? Чтобы его тесную, маленькую дырочку растянули до предела этим… — он провёл ладонью по своей выпуклости, с наслаждением подчёркивая её размер, — …огромным членом? Джисон не ответил. Он лишь сглотнул, чувствуя, как при этих словах его собственный член дёрнулся, выделяя каплю смазки. Этот непроизвольный отклик тела был красноречивее любых слов. Минхо рассмеялся — низко, глухо, с наслаждением. — Хорошо. Раз ты так вежливо попросил. На этот раз он не просто расстегнул джинсы. Он делал это медленно, с провокационной театральностью. Звук молнии снова прозвучал оглушительно громко. Затем он стянул с себя и джинсы, и трусы, и его полная, мощная эрекция предстала перед Джисоном во всей своей пугающей красе. Он казался ещё больше, чем в памяти Джисона — толстый, с выраженной, выступающей головкой, вся кожа на нём была натянута, как барабанная перепонка, и испещрена выпуклыми, извилистыми венами. Он был воплощением чистой, необузданной мужской силы. — На диван, — приказал Минхо, его голос снова приобрёл стальные нотки. — На живот. И не двигайся. Джисон, повинуясь, поднялся на дрожащих ногах и дошёл до кожаного дивана. Прохлада кожи вызвала мурашки на его оголённом теле. Он лёг, уткнувшись лицом в мягкую поверхность, пытаясь спрятать новую волну стыда. Его ягодицы были полностью обнажены и беззащитны перед тем, кто сейчас стоял позади. Он услышал, как Минхо открывает ящик стола, ища что-то. Звук отрывающейся крышки пластикового флакона заставил его сжаться внутри. Затем на его поясницу упало несколько холодных, скользких капель. Он вздрогнул. Но Минхо не торопился. Он опустился на колени между его ног, его руки легли на его ягодицы, грубо раздвигая их. Пальцы Минхо, сильные и уверенные, скользнули по его промежности, собирая лубрикант, и начали наносить его на его сжатый, нетронутый вход. Движения были медленными, почти клиническими, но от этого не менее унизительными. Один палец, обильно смазанный, упёрся в его тугое мышечное кольцо. — Расслабься, — пробормотал Минхо, но в его голосе не было ни капли утешения, только терпение охотника. — Иначе будет больно. Очень больно. Джисон попытался выдохнуть, но его тело было сковано страхом и ожиданием. Палец Минхо начал давить. Было больно — тупая, давящая боль, ощущение инородного тела, насильно входящего в самое сокровенное и защищённое место. Он застонал, впиваясь пальцами в диван. — Я сказал, расслабься, — повторил Минхо, и его палец вошёл глубже, до самого сустава. Джисон зажмурился, слёзы снова выступили на глазах. Он пытался подчиниться, пытался заставить свои мышцы поддаться, но они судорожно сжимались вокруг вторгшегося пальца. Минхо двигал им медленно взад-вперёд, растягивая, готовя его. Затем добавил второй. Боль усилилась, стала острой, жгучей. Джисон закричал, но крик его был приглушён кожей дивана. Он чувствовал, как его плоть растягивается, как её насильно открывают. Его тело сопротивлялось, но Минхо был неумолим. Его пальцы двигались внутри него с методичной, безжалостной настойчивостью, разминая, растягивая, проникая всё глубже. — Боже… Минхо… хватит… — всхлипнул Джисон, когда внутри него зашевелился уже третий палец. Ощущение растяжения стало невыносимым, он чувствовал себя разрываемым на части. — Хватит? — Минхо усмехнулся, его дыхание стало тяжелее. — Но ты же сам попросил, чтобы я тебя растянул. А это… — он развёл пальцы внутри него, заставляя Джисона взвыть от шокирующей, разрывающей боли, — …ничто по сравнению с тем, что тебя ждёт. Он продолжал свою работу ещё несколько мучительных минут, пока тело Джисона не стало более податливым, пока его стоны не смешались не только с болью, но и с предательскими нотами чего-то похожего на наслаждение. Его собственный член, зажатый между животом и диваном, был твёрд как камень и пульсировал, выделяя смазку на кожу. Только тогда Минхо убрал пальцы. Пустота, которую оставили после себя его пальцы, была почти такой же невыносимой, как и боль. Джисон лежал, тяжело дыша, его тело дрожало от пережитого шока и напряжения. Затем он почувствовал нечто гораздо более массивное и пугающее. Головка члена Минхо, горячая, твёрдая и невероятно широкая, упёрлась в его растянутый, чувствительный вход. Давление было огромным, вселяющим ужас. Минхо наклонился над ним, его губы коснулись уха. — Вот и всё, Хани, — прошептал он, и его голос был густым от похоти. — Ты получишь то, о чём просил. Весь. До самого основания. И он начал входить. Это было не быстрое, резкое движение, а медленное, неумолимое вхождение, от которого перехватывало дух. Минхо не торопился, наслаждаясь каждым микродвижением, каждым сантиметром покоряемой плоти. Джисон издал сдавленный, хриплый стон. Его пальцы впились в кожу дивана так, что побелели костяшки. Ощущение было сокрушительным. Он чувствовал, как его тело, с таким трудом принявшее пальцы, теперь снова растягивалось, но уже с непреодолимой силой. Внутрь входило нечто чудовищное, раскалённое и пульсирующее, вытесняя всё остальное. Боль была яркой, пронизывающей, но сквозь неё пробивалось другое, более сильное чувство — всепоглощающая потребность. — Минхо… — его голос сорвался на отчаянный, влажный шёпот. — Быстрее… Пожалуйста… Минхо издал низкий, одобрительный звук где-то у него над головой. — Нетерпеливый мальчик, — он прошептал, его губы коснулись раковины уха Джисона, заставляя всё его тело содрогнуться. — Хочешь, чтобы я растянул эту тугую дырочку ещё сильнее? Он подал бёдрами вперёд, входя глубже. Боль вспыхнула с новой силой, и Джисон закинул голову назад, издав резкий, горловой звук. Но его тело, предательское и жаждущее, ответило на эту боль новой волной возбуждения. Его собственный член, зажатый между животом и диваном, дёрнулся, выделяя прозрачную каплю на кожу. — Да… вот так… — Минхо, кажется, почувствовал это, потому что его следующее движение было более уверенным, более властным. Он уже не просто входил, а начинал трахать его, короткими, но глубокими толчками, каждый из которых заставлял Джисона чувствовать, как тот огромный член проникает в самые сокровенные, самые чувствительные глубины его тела. — Давай же… — Джисон уже не просил, он умолял, его слова прерывались рыданиями и стонами. — Сильнее… Минхо, пожалуйста… — Чего «пожалуйста», Хани? — Минхо дышал тяжело и горячо, его руки сжимали бёдра Джисона так, что должны были остаться синяки. — Скажи мне. Скажи, чего ты хочешь. — Трахни меня! — выкрикнул Джисон, теряя последние остатки стыда. Его тело горело, его разум плавился. — Вытрахай из меня всё… своим огромным членом! Я хочу… я хочу чувствовать, как ты разрываешь меня изнутри. Этот крик, полный отчаяния и похоти, казалось, удовлетворил Минхо, но не остановил. Он лишь усмехнулся, замедляя свои движения, доводя Джисона до исступления. — Так быстро? Нет, милый, мы только начали. Он медленно, мучительно медленно, вытащил почти весь свой член, оставив внутри лишь кончик, а затем так же медленно снова вошёл. Джисон застонал от невыносимого ожидания, его тело дрожало, требуя большего, требуя жёсткости. — Минхо… прошу… — Тише, — Минхо наклонился, его губы коснулись позвонков на шее Джисона, влажные, горячие поцелуи, перемежающиеся с лёгкими укусами. — Я хочу насладиться каждым твоим содроганием. Одной рукой он продолжал держать его за бедро, а другая скользнула под тело Джисона, обхватывая его затвердевший, протекающий член. Прикосновение его пальцев заставило Джисона выгнуться, подавшись вперёд, насаживаясь на член глубже. Минхо застонал от удовольствия. — Вот так… Ты сам себя насаживаешь на мой член, Хани. Ты видишь это? Какой ты податливый. Он начал дрочить ему в такт своим неспешным, глубоким толчкам. Сладостное, невыносимое напряжение стало нарастать внизу живота у Джисона. Он был на грани, его тело трепетало, готовое взорваться. — Я… я сейчас… — Нет, — резко оборвал его Минхо, убирая руку с его члена. — Я ещё не готов тебя отпускать. Он с силой развернул Джисона на спину. Тот упал на диван, его глаза, полные слёз и похоти, широко распахнулись. Он видел Минхо над собой — могучего, потного, с разгорячённым лицом и всё ещё твёрдым, блестящим от лубриканта членом, направленным прямо на него. — Я хочу видеть тебя, — прохрипел Минхо, нависая над ним. — Хочу видеть, как ты меняешься в лице, когда я вхожу в тебя. Он раздвинул его ноги, согнул их в коленях и прижал к груди, открывая его полностью, беззащитно. Поза была унизительной, выставляющей всё напоказ. И когда Минхо снова вошёл в него, уже в этой новой позиции, это ощущалось по-другому — глубже, интенсивнее. Джисон вскрикнул, его руки ухватились за спинку дивана. Минхо наклонился и захватил его губы в поцелуй. Это был не нежный поцелуй, а жадный, властный, полный языка и вкуса собственной соли с его щёк. Джисон ответил на него с той же дикостью, впиваясь пальцами в его волосы, в его плечи, пытаясь притянуть ближе, глубже. Минхо трахал его теперь быстрее, его бёдра встречались с его ягодицами с громкими, влажными шлепками. Воздух был наполнен их тяжёлым дыханием, стонами, звуком кожи о кожу. — Кончаю… — снова простонал Джисон, его тело снова напряглось, приближаясь к пику. — Вместе, — прошипел Минхо. Его движения стали резкими, отрывистыми, животными. — Кончай со мной. Одной рукой он снова обхватил член Джисона, и этого прикосновения, наложенного на сокрушительные толчки внутри него, было достаточно. С криком, который был скорее рыданием, Джисон кончил, его сперма горячими полосами брызнула на его собственный живот и грудь. Судороги, прокатившиеся по его телу, сжали член Минхо внутри него, и с низким, хриплым рёвом тот последовал за ним, изливаясь в него пульсирующим потоком. Минхо тяжело рухнул на него, их потные тела слились воедино. Они лежали так несколько минут, пытаясь отдышаться. Затем Минхо медленно, почти нежно, вытащил свой член и откатился на бок. Джисон лежал, не в силах пошевелиться, его тело было разбитым, опустошённым и полностью удовлетворённым. Он чувствовал, как сперма Минхо медленно вытекает из него, тёплая и липкая. Затем он почувствовал прикосновение. Минхо провёл большим пальцем по его разорённому, растянутому входу, собирая каплю их смешанных соков, и с тихой, довольной ухмылкой размазал её по его животику, смешивая с его собственной спермой.

…

Дорога до общежития струилась за окном такси размытым потоком ночных огней. Джисон сидел, прижавшись лбом к прохладному стеклу, прислушиваясь к каждому мускулу своего тела. Оно гудело приглушённой, глубокой болью — ноющей в мышцах бёдер, тянущей в пояснице, пульсирующей в самом сокровенном, растянутом и наполненном месте. Каждый нерв будто пел тихую, смущённую песню, вспоминая тяжесть, полноту и властные руки Минхо. Он украдкой взглянул на того. Минхо сидел, откинув голову на подголовник, с прикрытыми глазами, но на его губах играла та самая, едва заметная, хищная и довольная улыбка, что сводила Джисона с ума ещё час назад. Они вошли в прихожую, согретую мягким светом ночника, и тихо сняли обувь. Воздух пахло сном и чистотой — разительный контраст с душной, пропахшей сексом и потом студией. Из гостиной, слабо освещённой экраном телевизора, донёсся шёпот. — Вернулись? Чан, завернувшийся в плед, смотрел на них с дивана. Его лицо в голубоватом отсвете экрана выглядело усталым и спокойным. — Да, — так же тихо ответил Минхо, его голос был низким и немного хриплым. Чан лениво провёл взглядом по их фигурам, по их расслабленным, чуть опустошённым позам, по не до конца стёртым следам усталости и чего-то другого, что витало вокруг них почти осязаемой аурой. — Вижу, выглядите так себе, — просто констатировал он, без намёка на допрос в тоне. — Бежите сюда, как зомби. Идите уже, падайте отдыхать. И в этот момент их взгляды — Джисона и Минхо — встретились. Это было мгновенное, стремительное, как вспышка, пересечение. В тёмных, чуть прищуренных глазах Минхо Джисон прочёл всё: и отголоски недавней животной власти, и тайное торжество, и обещание, от которого по спине побежали знакомые мурашки. А в его собственном взгляде, он знал, читалась та самая сломленная, благодарная нежность, что заставляла его до сих пор чувствовать себя расплавленным изнутри. Уголки губ Минхо дрогнули. Уголки губ Джисона ответили ему тем же. Сначала это было лишь лёгкое подрагивание, попытка сдержать наплывающее чувство. Но сдержать его было невозможно. Тихий, сдавленный смешок вырвался у Джисона, и тут же ему вторил такой же приглушённый, грудной смешок Минхо. Они попытались подавить его, прикусив губы, отведя глаза, но это только подлило масла в огонь. Плечи Джисона затряслись, а Минхо, скрестив руки на груди, издал новый, уже более громкий и раскатистый, но всё такой же интимный смех. Они стояли после прихожей, два взрослых парня, тихо хихикающие как мальчишки, пойманные на шалости, но не чувствующие ни капли раскаяния — лишь опьяняющую, общую тайну, связавшую их невидимой, прочнейшей нитью. Чан с лёгким недоумением покачал головой, глядя на эту немую сцену. — Ладно, загадочные вы мои, — произнёс он, и в его голосе прозвучала лёгкая, сонная усмешка. — Спите хорошо. — Спокойной ночи, лидер, — почти хором, всё ещё давясь смехом, выдохнули они и, не в силах больше смотреть друг на друга, чтобы не разрыдаться от хохота, буквально поплелись в сторону своих комнат, оставив в коридоре лишь эхо своего счастливого, беззвучного веселья.