ხორცის ილუზია

Солнце давно скрылось за горизонтом, но жара всё ещё висела в воздухе, как липкая плёнка. Он проводил тыльной стороной ладони по шее, сметая капли тёплого пота. Ветер за окном шуршал в ветвях деревьев, но прохлады не приносил — лишь рвал листья и сыпал грязь на стекла. Иногда казалось, что это шуршание — не ветки вовсе. В доме пахло сыростью, крепким, горьким чаем, который варили в кастрюле с давно безвкусными пакетиками, и чем‑то железным, порохом, словно память о прошлых действиях. Он сидел на краю холодной ванны, ладони влажные, скользили по стволу ружья. Между пальцами оставался порох, он чувствовал его гранулы, тяжело вздыхая и поднимая взгляд к потолку с тёмными пятнами — следы сырости и протёкшей крыши, которые висели здесь уже пять лет. В доме царила почти мёртвая тишина. Тишина, в которой слышно, как крошечные лапки мухоловок скребут по карнизу и потрёпанным обоям. Он любил это одиночество, любил свою рутину, постоянство. Утром — горький черный чай без сахара и кусок чёрствого хлеба с маслом. Днём — радио или газета с одними и теми же словами, вечерами — пиво и ружьё на коленях, взгляд который вечно скользит по пятнам на стенах, сигарета тлеющая в пепельнице. Но что‑то изменилось. Чай теперь с ложкой сахара, пустой стул перед ним словно ждёт кого-то. Ночью он задерживает взгляд на кружках и блюдцах, оставленных там на сутки или больше. Спит не как прежде — по центру, но не полностью слева, где лежит ружьё. Не убивает мухоловок, лишь провожает взглядом. Радио не выключается, играет до утра. Он провёл языком по сухим губам, слушая за окном ритм дождя, глаза полузакрыты. Что-то идёт. Что-то нехорошее. И даже тишина, в которой он жил и которую любил, словно желала дышать чужим дыханием. ** Телевизор блекло освещал комнату, свет пробивался в коридор через приоткрытую дверь. Голос диктора слегка дрожал: новости о последних убийствах, инструкции — как отличить гостя. Он не слушал слов, только ритм голоса — монотонный, навязчивый. В это время он медленными, привычными движениями проверял ружьё на работоспособность, между зубов горела сигарета; дым заполнил коридор и резал глаза. Тонкое гудение телевизора прервалось тихими шагами за окном — шаги, ломающие тишину сквозь траву и сухие листья. Пепел осыпался на потрёпанный ковёр с непонятными узорами, и чёрные, как смоль, глаза устремились к дверной ручке. Ручка была заперта; он перевёл взгляд на глазок, ощущая, как пальцы уже рефлекторно сжали патроны и привели ружьё в боевую готовность. Краешек глаза дернулся. Он не спешил. Догаривая сигарету, он медленно подошёл к двери и, не обращая внимания на пепел, потушил её о дерево — кончики пальцев чуть обожглись. Окурок полетел в вазон. «И так, блять», — выдавил он шёпотом, заглянув в глазок, губы поджаты. По затылку пробежали мурашки, перебираясь по влажной коже к копчику. За дверью стоял парень — молодой, перепуганный, рот сшит крест на крест грубыми тёмными нитями, похожими на те, что используют для старых свитеров. Кровь собиралась в уголках рта и медленно стекала по подбородку. На белесой футболке виднелись алые разводы, будто пятна пытались стереть где-то в уличном туалет с поломанным краном, но следы остались. Он почти не двигался: ладони дрожали, нервно терли шею; с виска стекал пот, которую тот ловко убирал кончиками пальцев, хмурясь. Домовладелец прочистил горло, сжимая ружьё. Голос его прозвучал твёрдо, сжато, в нём слышались и недоверие, и раздражение: — Какие проблемы? Ответа не последовало. Глаза за глазком метались, не находя опоры. По уголку рта стекала почти чёрная кровь, пачкая подбородок и светлую шею — там находились красные следы, как от постоянного расцарапывания. Снаружи раздалось невнятное громкое мычание. Парень дрожащими пальцами прикоснулся к губам — пальцы прилипли к нитям, он зажмурился от боли. — Вот же блядство, — пробормотал хозяин и на мгновение приложил ладонь к ручке, изучая её неровности и царапины, считая варианты. Потом дверь с противным скрипом отворилась. Человек с зашитым ртом широко раскрыл глаза; при движении нитей по губам потёки крови ярче закапали, впиваясь в толстые нити. Когда к его подбородку приставили дуло — холодное, неумолимое — и нажали с силой, он запрокинул голову, тонкие брови дрогнули, а тёмно‑зелёные глаза уставились в чужие — чёрные, как смола, пустые и усталые. — Если я хоть раз пойму, что из‑за тебя моя жизнь в этом проклятом доме кончится, я снесу твою крашеную башку, и не мигну, — сказал он хладнокровно. Парень кивнул несколько раз, не решаясь шевельнуться. Через мгновение робкой рукой он указал на губы, затем провёл указательным и средним пальцем, будто разрезая воздух. Кончик языка выскользнул между нитями, смахнув капельки крови. Домовладелец ещё долго смотрел на рубцы, дольше, чем следовало; потом убрал ружьё и, слегка ударив его по подбородку дулом, коротко сказал: — В ванную. Парень в грязных кроссовках на мгновение уставился на обувь, потом взгляд скользнул по ковру — такое же пятнистое, выцветшее и терпкое от пыли. Он шагнул в ванную, неуверенно, но быстро; на минуту заглянул в комнату, где всё ещё гудел телевизор. Двухспальная кровать с одной подушкой, приоткрытый шкаф — пустой, словно кто‑то недавно вытащил оттуда жизнь. По коже пронёсся тихий спазм; он сел на унитаз, чуть задрав подбородок, чтобы кровь стекала в сторону, лишь бы не оставлять следов на чужом кафеле. Ружьё — не для него. Он не жаждал вновь ощущать слегка теплый метал на своей коже. Через пару минут в дверях появился Домовладелец с маленьким целлофановым пакетиком в руках, ремень ружья скользнул по спине. Он окинул парня взглядом сверху вниз, губы сжались. Из пакета он вынул флакон спирта, вату и маникюрные ножницы — вещи обычные и одновременно предвестники боли. — Я не убью тебя за то, что ты запачкаешь мою ванну, — сказал он тихо, с хрипотцой раздражения. — Так что опускай голову, пока она не отвалилась. Голос был ровный; в нём не было жалости. Юноша вздохнул через нос и опустил голову, заправив пряди баклажанного цвета за уши. Кровь капала на пол, густыми тёмными точками растекаясь по кафелю и проливалась на край крышки унитаза; несколько капель упали на его пальцы. Он сжал их, морща лицо от света, что щедро лился сверху. Домовладелец встряхнул ножницы, протер их спиртом, залил щедрую порцию на кусок ткани взятую из корзины на полу — похоже, это была старая футболка. — Будет больно, — сказал он, опуская взгляд. — И крови будет много. Никакой ваты — футболка. Я потом ванну не отмою. Он наклонился, разложил влажную ткань на коленях парня, в левой руке держал ножницы, правой, грубой и уверенной, сжал челюсть чужую. Пальцы впились в кожу так, чтобы тот не дернулся. — Не смей возмущаться, — проговорил он низко. — Я мог бросить тебя на улице — ты бы там и умер, как собака. Лицо юноши было бледным и расплывчатым в полумраке; глаза бегали по лицу Домовладельца, по ржавчине в ванне, по углам, где плесень тянула сети. Он взял футболку обеими руками и прижал её к подбородку, чтобы кровь стекала на ткань — как будто держал последнюю нить собственного права на существование. Руки его дрожали, дыхание — короткое, сырое. Тишина в ванной стала плотнее: звук капающей крови, хруст ткани под пальцами, сухой шорох ножниц. Он ясно ощущал, что любое движение — подарок или приговор. Домовладелец смотрел без жалости; в этом взгляде было всё: отвращение и странная, потребность в порядке. Уложив колено между чужих ног, он тихо выдохнул, облизывая губы, когда кончики ножниц коснулись плотных нитей, аккуратно разрезая волокна, пропитанные засохшей кровью. В нос пробивался лёгкий аромат чего-то металлического и лечебного, словно он находился в стоматологическом кабинете. Юноша поднял глаза к лампе на цветастых проводах, сжимая в дрожащих пальцах футболку, пахнущую спиртом. Владелец дома чуть сильнее сжал челюсть, почувствовав дрожь и заглянув в потемневшие глаза юноши, в уголках которых блестели слёзы. Нити отходили с трудом, словно срослись с мягкими тканями губ, желая остаться там на века. — Дыши, глубоко носом, — голос был ровный, но твердый как сталь. Ножницы разрезали ещё две нити, которые формировали неровный крест. — Понятно? Парень судорожно выдохнул, прикрывая дрожащие веки. Горячая слеза оставила влажный след на бледной щеке и стекла на крепкие пальцы хозяина, теряясь в морщинках кожи и смешиваясь с кровью. Через несколько минут кровавые нити лежали на краю раковины, а футболка, пропитанная спиртом, прижималась к онемевшим губам, из которых всё ещё текла кровь. Домовладелец в это время мыл руки старым куском мыла, пахнущим дигтярем, поглядывая на юношу боковым зрением. Бледный как смерть, с разводами крови на руках, шее и под глазами, он напоминал белый лист бумаги, на который случайно вылили каркаде. — Ну хоть живой. Будь благодарен за это. Конечно, шрамы останутся, но думаю, это не проблема, — сказал мужчина. Ещё влажными пальцами он осторожно убрал футболку с губ, оценивая свежие раны, с которых местами ещё выступала кровь. Легким движением большого пальца он смахнул каплю с подбородка, размазывая её. — Говорить можешь? Или немой? Парень слегка приподнял брови, непроизвольно наклонил голову на бок и провёл языком по губам, ощущая привкус метала и спирта. Затем отложил футболку в сторону и прижал руки к шее, нервно её потирая, царапая ногтями кожу. С губ сорвалось тихое: — ვერ ვხვდები… — на неизвестном для Домовладельца языке. Кап. Кап. Мужчина замер на мгновение, чуть больше чем полсекунды, затем нервно провёл рукой по коротким, слегка торчащим волосам, выпрямляя спину, которая слегка хрустнула от неудобного положения. — Твою мать… иностранец. Теперь у него была не только проблема с полом, заляпанным кровью. Теперь он думал, как общаться с этим человеком, как объяснить ему что-то, ведь до этого собирался просто выпроводить его раним утром, дать немного спирта и ваты и отпустить. Но теперь что-то мешало сделать это так быстро. Глаза юноши, ещё влажные, смотрели слишком, просто слишком, а грязная футболка и засохшая кровь на лице делали его вид слишком жалким. Домовладелец ощутил странное напряжение, едва уловимое, почти как дыхание рядом, которое одновременно тревожило и пробуждало его внимание, заставляя задерживать взгляд на этом существе дольше, чем следовало. В голове всплыла его двухспальная кровать с одной перьевой подушкой и цветастым пледом, одинокая кружка которая мирно покоилась на кухонном столе, включено вечером радио которое играло до утра с перебоями и непривычный слегка сладкий чай. ** На столе стояли две чашки чая — обе с одной ложкой сахара. Домовладелец нервно постукивал пальцами по деревянной поверхности, слушая, как чайное стекло дрожит от ударов. Его взгляд то и дело возвращался к парню, сидевшему напротив. Он пытался придумать, с чего начать разговор, но каждая мысль казалась ненужной и глупой. Иностранец держал кружку обеими руками, будто она могла спасти, вылечит раны над и под губой или вернуть время вспять. Иногда он кончиками пальцев проводил по губам, проверяя — не осталось ли там нитей. Не находя их, чуть выдыхал и осторожно делал глоток. Пить было больно: губы дрожали, и раны оставляли на керамике тонкий кровавый след, похожий на небрежный отпечаток помады. Телевизор гудел в соседней комнате, на кухне постанывал старый холодильник. Воздух между ними был густым и тяжёлым, словно даже звуки боялись нарушить эту хрупкую тишину. Иногда их взгляды сталкивались — неловко, слишком близко — и сразу расходились в стороны. Через некоторое время парень выпрямился и аккуратно отодвинул чашку. Его движения были осторожные, будто он боялся что-то разбить. Он посмотрел прямо в глаза Домовладельцу, потом сложил руки вместе, ладонь к ладони, и подложил их под щёку, прикрывая глаза — изображая сон. Несколько секунд тишины, потом короткий вдох, сухие губы дрогнули: — Хд-де... я... сонн... Он указал на себя, взгляд полный ожидания и тревоги. Домовладелец удивлённо моргнул. Русские слова — искалеченные, непослушные, но всё же понятные. Он сделал несколько глотков чая подряд, чувствуя, как тепло разливается по груди, а потом встал и подошёл ближе, медленно, будто боясь спугнуть. — Ты... будешь... спать... в гостиной, — произнёс он медленно, чётко, почти по слогам. Юноша слегка нахмурился, но кивнул — неуверенно, будто угадывая смысл, а не понимая. Домовладелец взял его за запястье, осторожно, без давления, и потянул на себя. Кожа была холодной, сухой, и это почему-то неприятно кольнуло внутри. Парень послушно поднялся, идя за ним, едва касаясь кончиками пальцев потрескавшихся обоев и старой мебели, покрытой пылью. Гостиная встретила их тишиной. Воздух пах древесиной и временем. На стене висел крест, под ним — детская игрушка, потемневшая от лет. — Спать ты будешь здесь. Без подушки, но с пле... — он запнулся, поморщился. — Блять, ты же ни хрена не понимаешь... — тяжёлый вздох, почти усталый. Он указал пальцем на парня, потом на диван. — Сон. Здесь. — И для ясности повторил жест, складывая ладони под шею. Парень чуть улыбнулся. Улыбка вышла слабая, неуверенная, но теплая. Его губы снова дрогнули от боли. — დიდი მადლობა, სამწუხაროა, რომ არ გამიგე, — сказал он тихо, почти шёпотом. Домовладелец не ответил — просто стоял, слушая звук чужого языка, который был мягким и тёплым, будто шелест сухих трав. Что-то в этом звучании тревожило, заставляло сердце биться чуть чаще. Он машинально ослабил ремень от ружья и прокашлялся, будто отгоняя лишние мысли. Он достал из тумбы старый плед, пахнущий пылью и деревом, и бросил его на диван. — Спокойной ночи, — сказал он почти шёпотом, забыв, что тот всё равно не поймёт. Закрыв за собой дверь, он на секунду задержал взгляд на трещине в стене. Пол первого. Ружьё не почищено. Газета не открыта. Он вздохнул. И почему-то не мог вспомнить, когда в последний раз кому-то желал спокойной ночи. ** Посреди ночи он проснулся от липкого не естественного холода, хотя воздух в комнате всё ещё был тёплым, почти удушающим. Ладонь сжимала ружьё так крепко, будто от этого зависела сама тишина вокруг. Скрипнула кровать — громко, неуместно, словно нарушая покой старого дома. Пот медленно стекал по позвоночнику, оставляя влажную дорожку, и где-то глубоко внутри появилось знакомое, тревожное чувство: будто в стенах кто-то дышит вместе с ним. За перегородкой слышались звуки — приглушённые, неровные. Тихое бормотание, еле различимое сопение и редкие, осторожные всхлипы, будто кто-то пытался не заплакать по-настоящем Домовладелец замер, чувствуя, как сердце бьётся в груди слишком быстро, слишком громко. Несколько секунд — или, может, минут — он просто смотрел в тёмный экран телевизора, в отражении которого угадывалось его собственное, чужое лицо Потом он вспомнил: в доме не один Пальцы медленно разжались, ружьё скользнуло к матрасу. В груди всё ещё отдавался глухой стук сердца, но страх уступал место чему-то иному — усталому, странно человеческому. Он тяжело выдохнул, накрылся одеялом с головой и повернулся на бок, подложив ладонь под щёку Ткань была холодной, пропитанной запахом железа и табака. Сквозь неё едва слышно доносилось дыхание из соседней комнаты — неровное, живое, успокаивающе Он закрыл глаза, стараясь не думать, но тело помнило: он не один. За больше чем семь лет. И почему-то это мешало сну. ** Лучи солнца пробивались сквозь жалюзи — тонкие, пыльные, почти живые. В их зыбком свете плавала пыль, кружилась, переливаясь, будто нечто невидимое для человеческих глаз двигалось вместе с ней. Домовладелец неторопливо открыл дверь на кухню — со знакомым, чуть усталым скрипом. Он хотел заварить крепкий чай, прогнать вязкую сонливость и то сладкое желание — лечь обратно, хотя бы на пять мину Но, сделав шаг через порог, он внезапно замер. Холод сжал тело, мышцы руки свело так резко, что боль отозвалась в плечах. Казалось, ещё немного — и его скрутит судорога Через мгновение отпустило. Дыхание стало ровнее. Он поднял взгляд — и понял причину За столом сидел он. Он не привык к кому либо за своим столом. Юноша. Его руки дрожали, движения были нервными, неуверенными, губы — чуть приоткрытые, испачканные тонкой полоской крови. Он вздрогнул, заметив взгляд домовладельца, поспешно заправил спутанные, немного волнистые пряди за уши, морщась, когда задел серьгу в правом ухе — Т-т... щ... е-ай... ммм... ж-ж... жай?.. — слова выходили с трудом, ломались, застревали на язык Он указал на чашку, стоявшую напротив. В больших, круглых глазах читались надежда и стеснение, почти детско Он провёл ногтями по своей бледной шее, оставляя на коже еле заметные следы, словно проверяя, чувствует ли он вообще Домовладелец слабо улыбнулся, покачал головой. Ему показалось это странно трогательным — как тот старался говорить по-русски, хоть и не понимал половины слов Он сел напротив, взял чашку и вдохнул аромат Чай был крепкий. До горечи. До дрожи в груди — Это чай, — тихо сказал он, делая несколько глотков и не сводя взгляда с чужих растерянных глаз Иностранец опустил взгляд в кружку, едва шевеля губами, будто пробуя буквы на вкус. Потом, уже увереннее, произнёс — Ч-чай Буквы звучали неловко, будто застревали в горле, но слово всё же прозвучало правильно Хозяин дома кивнул На миг между ними повисла тишина — густая, прозрачная, как пар над чайником Чай медленно остывал. Пар уже не поднимался над чашками, только тонкая влага оседала на керамике, превращая тепло в тишину. Домовладелец сидел неподвижно, чувствуя, как взгляд юноши будто скользит по его коже — осторожный, неуверенный, почти детский. Хотелось сказать что-то простое: спросить, кто он, почему здесь, но слова не складывались. Они застревали где-то в горле, где ещё хранился остаток недавнего холода. Юноша чуть сдвинулся ближе, движение было таким тихим, что скрип стула прозвучал, как выдох. Он протянул руку — неловко, будто впервые решился дотронуться до чего-то живого, вместо того чтобы говорить. Его пальцы коснулись края стола, а потом задели руку хозяина, неуверенно и бережно беря его ладонь в свои две. На удивление горячую, слега дрожащую и грубую. Тепло. Горячо. Невыносимо. Ничтожно короткое прикосновение, но оно пронзило тело, будто электрический импульс прошёл по коже. Домовладелец резко втянул воздух. Хотел отдёрнуть руку — и не смог. Лишь заглянул в чужие глаза, хмурясь. Тот не мог произнести и слова Сердце билось странно: нечасто, но тяжело. Он почувствовал, как где-то глубоко в груди поднимается страх. Не от чужого — от себя. От того, как быстро всё внутри откликнулось на это чужое, едва ощутимое тепло. Юноша прикусил край губы — едва, почти осторожно. Тонкая кожа лопнула, на ней выступила крошечная капля крови. Он слизывал её медленно, будто пробуя вкус собственного дыхания, и в тот же миг сильнее сжал чужую руку. Губы приоткрылись — неловко, судорожно, словно он забыл, как дышать. Мужчина смотрел на него слишком внимательно Слишком долго По коже под коленом стекала тонкая струйка пота, холодная, почти неприятная; такая же, как в сгибе локтя, где тело выдало то, чего разум не хотел признавать Иностранец моргнул — быстро, сбивчиво. На длинных, чуть выгоревших от солнца ресницах дрожала прозрачная влага. Он втянул воздух носом — резко, будто собираясь с силами, — и выдохнул, сдавленно, неровно. На выдохе он дрожаще произнес: — С-пос... си-ибо... т-тиб... бе. Слова рассыпались, как стёкла, но всё равно ударили точно в цель. Что-то в груди домовладельца рухнул Тяжело, глухо — как камень, упавший вглубь тела Он ощутил, как внутри что-то рвётся, вырываясь наружу, безжалостно, без предупреждения Пальцы дрогнули. Шея вспыхнула алыми пятнами Он хотел отвернуться, спрятать это всё под привычной невозмутимостью, но не смог Страх и тепло переплелись так близко, что одно уже не существовало без другого. Иностранец осторожно взял чужую руку, будто это был хрупкий предмет, которому не место в его холодных пальцах. Он поднёс её ближе к себе — и оставил на костяшках лёгкий, почти невесомый поцелуй. Там, где кожа была тонка и пересечена мелкими ранками, губы оставили след крови — тёплый, живой — и будто что-то впиталось внутрь, растворяясь под кожей, разливаясь по венам тонким жаром. — ძალიან კეთილი ხარ ჩემს მიმართ... — произнёс он мягко, с тем особым акцентом, в котором пряталось нечто древнее. — არ ვიცი, როგორ გამოვხატო მადლიერება, რადგან ერთმანეთის არ გვესმის... გმადლობ, ჩემო ძვირფასო მეგობარ Слова текли как патока — густо, певуче, и домовладелец, не зная их смысла, всё же слушал, зачарованный звуком Он сидел с приоткрытым ртом, не в силах отвести взгляд. На миг выдернул свою руку из чужих — неестественно холодных — и осторожно провёл пальцами по кудрявым волосам, заправляя выбившиеся пряди за уши. Он никогда не умел говорить красиво; чувства путались у него на языке, превращаясь в сухие слова. Всё, что он мог — показывать. Делом. Молчанием. Теплом рук В детстве это было проще: помочь матери донести пакеты, хоть они были вдвое больше его самого; посветить отцу фонарём в гараже; приготовить всем отвратительный, пересоленный суп. За старание его чаще ругали, чем хвалили. Тогда он научился прятать всё внутри — эмоции, нежность, боль. Закрылся. Но сейчас, сидя на этой кухне, напротив того, кто не был человеком — или был слишком человеческим, — он чувствовал, как внутри расползается жар. Такой, от которого даже солнце казалось холодным — Нихрена не понимаю, мужик, — выдохнул он, голос дрогнул, стал ниже, — но звучит... чертовски красиво Слова вышли хрипло, непривычно мягко. Его пальцы, будто сами, опустились на чужое плечо — крепкое, словно из камня, и всё же как будто невесомое. Перед этим он скользнул кончиками пальцев по линии челюсти — осторожно, как будто боялся разрушить что-то неуловимое между ними. В воздухе висел странный, неистово сладкий запах, смешанный с чем-то острым — кровью или порохом. Он заполнял комнату до краёв, пронзал лёгкие, заставляя чуть ли не задыхаться при каждом вдохе, словно сам воздух был тяжёлым, липким и живым. Домовладелец осторожно приподнял руки, накладывая их на чужие щеки. Кожа была холодная, слегка влажная, липкая от тёплого воздуха в комнате. Большие пальцы мягко скользнули по тёмным синякам под глазами, касаясь ресниц, слипшихся от влаги, и нескольких солёных капель, что проникли в маленькие ямки на пальцах. Он чуть задел свежие ранки, и на ладонях остались тонкие полоски крови, почти невесомые. Он наклонился вперёд, губы коснулись тонкой кожи под глазами, затем провели по лбу вдоль лёгких морщин, виску и уголку губ. Привкус крови, пота и слёз заполнил рот, разлился по телу, сводя с ума — но не грубо, не дико. Это было странно, непривычно, но не разрушительно. Каждое ощущение словно переворачивалось внутри, а затем само собой вставало на место, органично и точно. Иностранец прижался губами к чужой руке, осторожно, трепетно. — კეთილი ხარ და ამას არ იმსახურებ… — говорил он медленно, с лёгкой нервозностью, но всё так же красиво. — ძალიან ვწუხვარ, მაპატიე, გთხოვ მაპატიე. არასდროს დაგავიწყდება. В одно мгновение губы коснулись лба домовладельца. Тридцать секунд — и тонкая дорожка крови стекала по носу к губам, оставляя тёплое, живое присутствие. — ჯერ დრო არ არის… — прозвучало тихо, словно шёпот между словами, едва уловимый и одновременно командный. Глаза резко распахнулись. Всё тело содрогалось от неизвестной боли, судороги пробегали по мышцам, пот стекал ручьём, оставляя мокрое пятно на одежде. Домовладелец тяжело дышал, еле повернув голову к телевизору. На экране крутилась реклама, закадровый голос говорил: «Теперь вы можете заказать с помощью наших услуг не только еду русской кухни, но и грузинской. Напитки, хинкали, супы и всё подобное уже доступно с сегодняшнего дня!» Он выдохнул, скрипя зубами: — Блять…