В яранге горит огонь

Кацуки Бакуго родился в рубахе, и он всегда это знал. Появившийся на свет в благословенный богами Месяц возвращения Солнца, крепкий, крупный малыш своим громким криком оглушил окружавших его взрослых, и всем стало ясно, каким человеком он вырастет. Он оправдал их ожидания – своенравный, громкий, гордый, маленький альфа всегда выделялся из толпы забавной, юношески пухлой детворы и неприкрыто этим гордился. Едва он выучился ходить, тут же полез вставать на широкие деревянные лыжи, подражая своим родителям. Те лишь посмеивались, но своё чадо всегда поддерживали, и Кацуки был первым мальчиком в их племени, полноценно вставшим на миниатюрные лыжи в четыре года. С самого раннего возраста он стремился к свободе, учился всё делать сам и не прекращал пытаться, пока результат не становился безукоризненным. Откуда у этого взбалмошного ребёнка было столько усидчивости, никто понять не мог, но юный Бакуго действительно был бесконечно страстен в своём желании довести всё до идеала. Масару и Мицуки стали брать его с собой на охоту в семь зим, когда остальных детей допускали едва ли к десяти. У них он научился всему что знал и стал по-настоящему хорошим охотником – терпеливым, скрытным, ловким. Сильная, хитрая альфа-мать научила его так тихо красться, как снежный барс подступает к зазевавшимся косулям, а потом нападать так резко, чтобы у добычи не успевало зайтись в бешеном ритме сердце, и убивать красиво, благородно, одним ударом. Масару учил Кацуки другому – из каких деревьев лучше вытачивать лук, как натягивать тетиву, как заточить стрелы, чтобы они вспарывали животную плоть, как альбатрос рассекает водную гладь своим крылом. Будучи бетой, он не обладал такой же силой и выносливостью как жена, но благодаря своему мастерству подготовки не уступал ей. «Тупыми будут стрелы твои – не сможешь умертвить даже белки» – часто повторял он. Мальчик слушал обоих родителей внимательно и впитывал каждое их слово, хоть иногда и казалось, что он ни во что их не ставит, постоянно бранясь с матерью и засыпая оскорблениями миролюбивого отца. Зим с десяти охота стала для Кацуки всем. Он заходил в лес, как в свою ярангу, деревья служили ему стенами, небо – крышей, а снежные поля – полом. Альфа не боялся ни схватки с волком, ни с медведем, которых все соплеменники очень опасались, не называя даже их имён в родном стойбище, а используя самые разные эвфемизмы, чтобы не накликать на себя беду. Младший Бакуго обзывал тех трусами, но и сам прямых слов не использовал – из уважения к душам животных, которых требовалось благодарить по устоям охотничьей жизни, ведь те умирали для твоего пропитания. Оттого однажды, столкнувшись в засыпающем, осеннем лесу нос к носу с волчицей, Кацуки и не думал бежать. Он перехватил своё копьё поудобнее и ринулся вперёд, прожигая жёлтые глаза зверя своими красными. Схватка была короткой – волчица, оказалось, давно умирала от гноящейся раны на боку и уже несколько недель ничего не ела. Бакуго подошёл к её стремительно леденеющему телу, достал из сумки кусочек вяленого мяса, положил зверю в пасть, встал на колени и зашептал слова молитвы: «Иди к Хозяину Леса, расскажи ему, что я тебя с почетом принял, да не держи на меня зла. Я человек, у меня есть старики-родители, они голодны, им нужно есть. Ты пришла к нам как пища, мы тебя с почетом примем. Твое мясо мы съедим с благодарностью, не прольем зря твою кровь. Возродись снова, приходи ещё – но в следующий раз уже просто в гости, а не как добыча. И род твой пусть не переводится.» Едва Кацуки поднялся на ноги и полез в поясную сумку в поисках верёвки, чтобы подвязать тушу и притащить её домой, он услышал слабый писк. В выкорчеванных корнях старого дерева неподалёку лежал волчонок, совсем маленький и слабый, недавно родившийся. Его мать была мертва, убита самим Бакуго, и теперь щенка ждала погибель. Последние слова молитвы о непрерывающемся роде назойливо закружили в голове, как острый, хладный снег в метель. Чувствуя свою ответственность за жизнь этого малыша, альфа, недолго думая, взял его с собой. В стойбище появление волка, даже маленького и беспомощного, вызвало переполох. Многие были против нахождения звериного ребёнка в людском поселении, сетовали, что это вызовет гнев Богов. Масару и Мицуки старательно своего сына, бывшего тогда ещё подростком, защищали, но против них стояло всё стойбище. Спор тогда разрешил старик-шаман – он заготовил огромный жертвенный костёр и обратился к Богам напрямую. Кацуки напряжённо всматривался в огонь, что решит, придётся ему собственноручно убить волчонка, всё это время тихо посапывавшего за полом его тёплой, мальчишески ещё короткой шубейки, или же нет. Шаман бросил в центр кострища заговорённое мясо, с мгновение ничего не происходило, а потом языки багрового пламени сожрали добычу, выкинув столп искр на зевак. Боги приняли жертву благосклонно, и от Бакуго отстали, хоть и не перестали волчонка побаиваться. Кацуки назвал своего питомца Ханики. Мать на это покачала головой: — Не испытывай терпение Богов, сопляк. Раз допустили сюда зверя, это не значит, что нужно Их гневить лишний раз. Сын на неё огрызнулся, и волчонок зажил у него под боком. Юный Бакуго лично кормил его, воспитывал, учил разным командам. Волк вырос огромным – раза в два-три больше своей покойной матери, но с её же жёлтыми глазами. Иногда Кацуки чудилось, что в их желтизне проблескивает осуждение за убийство родительницы, но в следующий же миг то чувство пропадало, и питомец так же приветливо, как и всегда, махал ему хвостом. Ханики был послушным, сильным и таким же как хозяин гордым – еду принимал лишь из рук Бакуго и не признавал хозяина больше ни в ком, даже в крикливой Мицуки и ласковом Масару. Лишь приказы Кацуки имели для него вес, лишь его скупые поглаживания воспринимались как истинная похвала. Альфа взрослел вместе со своим зверем и с каждым годом становился всё более завидным женихом. С раннего детства он привык ко вниманию: ему всегда смотрели в рот, ловили его взгляд, считались с его мнением; но с наступлением брачного возраста всё стало ещё критичнее. Омеги и двух шагов ступить ему не давали – окружали со всех сторон, лишь бы парой слов с ним перекинуться и завладеть вниманием алых глаз хотя бы на мгновение. Бакуго от них холодно отмахивался и поскорее свистел, подзывая верного зверя. При виде Ханики все стремительно расходились, и в какой-то момент Кацуки перестал появляться в стойбище не верхом на нём, чтобы избежать нелюбимых им пустых разговоров, чем несказанно расстроил молодых омег, искавших с ним встречи. Хотя Бакуго и выглядел недоступным, грубым, а для кого-то даже злым человеком, в глубине души он таковым не был, о чём прекрасно знали его родители. Пусть он и ругался с ними без конца, было то, что они вложили в его существо помимо искусства охоты, и это что-то было даже важнее. Малыш Кацуки рос в любви и заботе, наблюдал родительские поцелуи и сердцем чувствовал, что эти самые ласки, на которые он выдавал своё классически-детское «фи», были частью чего-то большого и важного, именующегося любовью. Отвращение к «нежностям телячьим» было ребяческое, напускное. Сам он знал, что непременно будет делать так же со своей омегой – как мать будет готовить вкусную еду, как отец будет целовать чужие руки, будет крепко прижимать к себе холодной, зимней ночью, поделится всем, что имеет сам. Просто кандидата на эту почётную роль не находилось, а всегда лояльные его решениям родители сына не торопили. Кацуки, выросшего под пристальным вниманием и вечным восхищением, хвалебные речи и подобострастные взгляды порядком утомили. Ему до ужаса хотелось, чтобы на него хоть иногда глядели, как на обычного человека, пусть он никогда этого и не признает. Хотелось быть рядом со своей парой просто мужчиной, просто отцом, просто альфой, а не Бакуго Кацуки, великим охотником, надеждой племени и «первым парнем на деревне». Но повсюду встречались ему лишь обожающие, да завистливые взгляды, от них становилось тошно и разговаривать хоть с кем-то было невыносимо. А потом он увидел его – маленького, хрупкого паренька, что, казалось, совсем его не замечал. Мидория Изуку, живущий на самом краю стойбища, не смотрел даже на Кацуки! Он занимался своими крохотными, омежьими делами и смотрел будто бы сквозь охотника, проезжая иногда мимо него на своём огромном баране. Поначалу Бакуго разозлился. На удивление, наконец не чувствовать чьё-то восхищение оказалось унизительным для его непомерных масштабов достоинства. А затем это чувство перешло в азарт, сравнимый разве что с его охотничьим пылом. Руки чесались заполучить эту омегу во что бы то ни стало. Сделать так, чтобы она заметила его, осознала своё счастье, и упала пред ним на колени, умоляя взять её в жёны. И тогда Кацуки, конечно же, благородно согласился бы, и они зажили бы в тёплой, добротной яранге семьи Бакуго. Альфа не торопился в осуществлении своего плана, долго прохаживался вокруг да около, как лукавый соболь кружит вокруг беличьего дупла пред тем, как юркнуть внутрь. Кацуки высматривал кудрявую макушку в толпе, наблюдал за пареньком краем глаза, когда он приходил к общаку, провожал взглядом из тёмного леса его громко блеющую отару. Не понял сам, почему, но чем больше дней шло, тем более люб был его сердцу этот омега. Его веснушки оказались непомерно очаровательными, светлая улыбка, которой он одаривал недостойных, как Бакуго считал, людей, слишком милой, а путаные кудри самыми что ни на есть особенными, каких ни у кого не было. Альфа уже предвкушал тот момент, когда сможет ласково пропустить эти кудряшки через свои пальцы и поцеловать спутанные пряди, равно как и впалые щёчки, и загрубевшие руки. Кацуки Бакуго принадлежит только лучшее, и очередным удивительной красоты трофеем в его яранге должна была стать эта омега. Она будет у него самая распрекрасная, единственная и неповторимая, добрая, заботливая, ласковая и искренняя. Кацуки в этом не сомневался, он насквозь видел это бесхитростное, нежное, чистое существо, которым был Изуку. Единственное, что ему не нравилось, так это некая болезненность паренька, которая явно была вызвана общей бедностью, плохой едой и тяжёлой работой. Ну ничего, Бакуго обязательно это исправит, и его супруг будет самым откормленным, здоровым и счастливым из всех. Вот только он пока об этом даже не подозревал, но это поправимо. Кацуки искренне считал, что любовь – дело наживное. Отец сам говорил, что не сразу полюбил его мать, а перед свадьбой вообще едва её знал и очень боялся, на что получил крепкий подзатыльник от жены. Младший Бакуго видел, в каком странновато-милом мире и согласии жили его родители, и был уверен, что сможет такое же счастье построить в своей будущей семье. Он знал также, что ему нужен партнер поспокойнее, чем он сам, чтобы уравновешивал его пылкость, прямо как Масару успокаивал всегда одним своим присутствием темперамент Мицуки, и Мидория на эту роль чудесно подходил. Наконец, пронаблюдав за омегой с месяц, Кацуки вышел на охоту. Он начал открыто проявлять свой интерес, и Изуку наконец заметил его, но не сказать, что обрадовался. Омега скорее до ужаса его испугалась, но Бакуго списал этот страх на боязнь его хищного спутника и не обратил на это особого внимания, бессовестно своего будущего супруга разглядывая. Баранье племя, его окружавшее, Кацуки не смущало. Альфу никогда не волновали пересуды жителей стойбища, которые чаще всего казались ему просто глупыми, если не отвратительными. Так что ремесло Изуку не было для него преградой, к овцам он ничего не испытывал, воспринимая их ровно так же, как и дичь на охоте – за мясо, которое можно и нужно съесть. Но он не учёл, что для избранника эти смешные, тонконогие, кудрявые существа были всем. Бакуго вообще не был хорош в понимании чужих чувств. Нередко ему казалось, что все вокруг были слишком уж эмоциональны и вкладывали лишнее значение в какие-то абсолютно не заслуживающие того вещи. Даже своего Ханики альфа любил скорее постольку-поскольку, как послушное подспорье, как свой верный лук, не более того. Кацуки не хотел обидеть омегу, оскорбить, или того хуже – разбить ей сердце, а если это и сделал, то по абсолютной случайности. Снова и снова после отказа (пережить который в первый раз ему стоило некоторых моральных усилий) Бакуго предлагал Мидории всё больше и больше, он зазывал омегу, соблазнял всячески, обещал всевозможные блага. В этой игре для него, как и всегда на охоте, все средства были хороши. Проявить уважение, чтобы не гневить Богов, следовало к имеющейся добыче, к уже убитому зверю. Пока же ты его не заполучил, ты можешь делать всё, чтобы одержать верх – таково было кредо Кацуки. Оттого не побрезговал он в преимущества записать и то, что Изуку не придётся после свадьбы ни дня нагружать свою спину в заботе об этих животных, ведь Бакуго сам обеспечит их всем, что нужно. Кто же мог предположить, что этот дурачина расплачется и прогонит его взашей. Знал бы Кацуки раньше, ни за что так не поступил бы. А теперь эта нежная, пугливая косуля вновь ускакала от него далеко, хотя альфа так старательно приманивал её всё это время. В тот злополучный день Кацуки гонял Ханики по лесу как сумасшедший, так что к общаку они притащились лишь к ночи, оба ужасно уставшие и злые. *** Кацуки раздражённо откинул в стороны полы входа в ярангу. Не глядя он бросил огромный кусок сырого мяса в левую сторону к большому плетёному ковру, принадлежащему Ханики. Волк довольно накинулся на еду, чавкающие звуки заполнили помещение. Бакуго стянул с себя сырую верхнюю одежду, бросил её тут же и вошёл в полог. — Мать, просуши вещи мои! – без прелюдий гаркнул альфа, присаживаясь к очагу, где отец разливал по тарелкам поздний ужин и расставлял их на низкие столики из красного, заморского дерева. — Сам о своих портках смотри, щенок! Не маленький уже. – огрызнулась в ответ Мицуки, падая на мягкие подушки рядом с мужем. Альфы вперились друг в друга взглядом и их вечное противостояние возобновило свой ход. Оно было так же бесполезно, как и бесконечно, так как оба и мать, и сын были доминантны. Масару, вздохнув, похлопал обоих по плечам и произнёс: — Будет вам, давайте поедим. Я испёк пряные лепёшки. Мягкий голос отца семейства всегда вносил короткое перемирие в их вечную войну и Бакуго принялись за еду, перед этим сложив руки в короткой молитве Анигату и Баянаю за насущную добычу. В их охотничьей семье молились этим Богам чаще, чем где-либо ещё, в благодарность за щедрость их, доброту да справедливость. Все наслаждались наваристым бульоном, жирным мясом, и воздушной лепёшкой, запивая всё душистым чаем. В красиво убранной, уютной яранге воцарилась мирная тишина. После ужина все разомлели, и задобренная ласковыми просьбами мужа Мицуки таки пошла поухаживать за одеждой сына. Младший альфа кивком выразил отцу свою молчаливую благодарность и помог ему убрать с центра полога всё лишнее, да направить сэлии. Одна мысль крутилась в голове у Кацуки, и он нехотя произнёс её вслух. — Пап, я тут позвал одну омегу замуж. Сказал, что ей не придётся больше с овцами возиться, если даст добро, а она послала меня куда подальше. – пробубнил блондин, насупившись подавая Масару подушки. Тот ласково улыбнулся на то, как очаровательно выглядел его сын, когда, понурив буйную голову, приходил к нему за советом. — Видно, ты обидел её этим. Быть может ей любо её ремесло, а ты говоришь его оставить. Это, как если бы она попросила тебя перестать охотиться, или же Зверя прогнать, – предположил бета, усаживаясь на расправленные сэлии. Как и жена, он всё же избегал называть питомца по имени. – Извинись перед ней, сын. Постарайся понять, что ей дорого, да об этом говори. Она полюбит тебя, я не сомневаюсь. Масару рискнул потискать взрослого отпрыска за щеку, и тот нехотя позволил ему это сделать. Он был благодарен отцу за советы и поддержку. С подобного рода вещами к Мицуки он обратился бы только через свой труп, выслушивать её бесконечный ржач над своими сомнительными поступками не очень-то хотелось, а сама женщина не упустила бы шанса поиздеваться над ним. — Спасибо, – лаконично ответил альфа, заваливаясь на свои сэлии и набрасывая на усталое тело тёплую медвежью шкуру. Бета лишь улыбнулся. Вскоре вернулась в полог мать, поворчала для порядка на неряшливость сына, что опять разодрал локоть, и ей пришлось его зашивать, но потом улеглась в постель к любимому мужу и замурлыкала тихо и успокоено. Младший же Бакуго пол ночи провёл в раздумьях, наблюдая как дым от остывающего очага тонкой струйкой ловко выскальзывает через отверстие в крыше яранги.