В яранге горит огонь

Кацуки сидел в засаде на самом краю лесной полосы, рядом с ним на снежном покрове ждал наготове верный Ханики, но не дикого оленя они выслеживали, не косматого лося, а одну очень конкретную омегу. Альфа длинно выдохнул через нос и его горячее дыхание облачком пара осело в морозном воздухе. Бакуго любил зиму за то, что именно в это время года он как никогда ощущал себя живым. Альфа выходил из тёплой яранги в леденящую стужу улицы и чувствовал, как горячая кровь течёт по его жилам. Он шёл по скрипящему, ослепляюще белому в свете звёзд снегу, и необузданная, почти детская радость переполняла его тело. Он шёл и его дыхание, как и сейчас, белыми облачками таяло в застывшем воздухе, поглощённое зимней стужей. Всё, до чего мог дотянуться взор, было покрыто инеем – прекрасная, кристально-белая, зима воистину красива, но в её белёсой, замершей, мертвенной красоте не было жизни, и Кацуки был единственным живым, горячим, двигающимся существом со свободой воли на многие километры вокруг. Одно это незабываемое, всеобъемлющее чувство жизни, бившееся в его груди гулким сердцем, стоило всех тягуче-долгих месяцев зимы, всех болезненных невзгод, всех устрашающих буранов. Какой был толк от ласково-ленивого, тёплого лета, если оно никак не могло подарить альфе это ощущение бесконечной силы, которое он получал, просто до покалываний в ноздрях вдыхая морозный воздух в любой зимний вечер. Но теперь с каждым днём весны становилось всё теплее, снег стремительно таял, и лишь здесь, в тенистом лесу оставался плотный покров. Когда в степном раздолье недалеко от их укрытия раздалось нестройное овечье блеяние, альфа понял, пора. Он ловко вскочил на волка и ринулся прямиком к отаре, его зверь ступал по рыхлому снегу неслышно и вмиг оказался в самом центре овечьего сброда. Бакуго не отрывал взгляда от низкой фигурки в чёрной шубе, темневшей среди сероватых овечьих кудрей, и когда до неё оставалось всего пара шагов, спрыгнул с Ханики. Он потянулся, чтобы схватить подбитый заячьим мехом капюшон, отрезая пути побега для омеги, но тут она оглянулась, и оказалась вовсе не кудрявым пареньком, а возрастной женщиной с печальными, тусклыми глазами, под которыми пролегли тёмные круги. Увидев посреди овечьей толпы Кацуки в компании огромного волка, она сначала перепугалась, что овцы разбегутся, и ей придётся потратить немало времени на то, чтобы вернуть их обратно, ведь с ней бараны не были так же послушны, как с сыном. Но вопреки её ожиданиям животные лишь прянули ушами на появление нежданных посетителей и вернулись к своим делам. Видно, привыкли к этим двоим за все это время. Ханики обвёл умными, жёлтыми глазами всю отару и, не найдя крупной тушки Иргэ, незаинтересованно опустился на снег, ожидая приказов хозяина, что всё ещё стоял в недоумении, разглядывая женщину. Мидория решила не упускать такой шанс из рук и выдать наконец своё дитя замуж. Она крепко вцепилась в рукав Кацуки и начала сбивчиво, быстро-быстро говорить что-то, поднимаясь на цыпочки и заглядывая альфе прямо в глаза: — Юный Бакуго, как хорошо, что ты пришёл! Я так рада, что ты всё ещё приходишь, касатик. Изуку правда хороший мальчик у меня, из него получится прекрасная, покладистая, добрая жена. А я уж похлопочу, хоть какого-то приданного соберу ему, правда…Ты не серчай на него за отказ, хорошо? Он просто тугодум чуть-чуть, сам не понял, наверное, от чего отказался… Я если что своё благословение даю вам, вот уже даю, прямо сейчас! Только живите счастливо, да ладно живите… Инко всё тараторила и тараторила, и Бакуго не перебивал эти слегка жалкие речи. На не по годам постаревшем лице омеги отпечаталась такая боль и скорбь, что даже такому чёрствому человеку, как Кацуки, становилось тошно. Женщина отчаянно, как и любая мать, пыталась позаботиться о своём единственном сыне, которого она безмерно любила и была готова даже отдать в чужую семью, лишь бы он жил более сыто и счастливо, чем она сама. Наконец она устала лепетать и взяла паузу, чтобы отдышаться, и тут Бакуго уже сам подал голос, накрывая её небольшую, пухлую руку своей. — На Изуку я не серчаю, это ему впору на меня злиться. Обидел его сильно, но это я скоро исправлю. А ты не переживай за него, мама. Я буду о нём заботиться теперь и отныне, слово даю. Спасибо тебе за благословление твоё, – произнёс он и поклонился ей низко и уважительно, сразу же обращаясь как к матери, явно показывая своё намерение породниться. В уголках тёмно-зелёных глаз Инко собрались горячие слёзы и скатились по округлым щекам, стремительно остывая. Она едва верила такой удаче, что-то ещё лепетала несвязно, но Кацуки её уже не слушал. Он запрыгнул на Ханики и погнал его так быстро, что тот лапами взрывал сырую землю, оставляя вереницу чёрных следов на яркой белизне сырого снега. Мидория посмотрела в спину удаляющемуся зятю, шмыгнула носом и прошептала тихо-тихо, сжимая пальцами простое украшение на её короткой шее: — Погляди-ка, Хисаши, сына замуж выдаём… – омега подняла голову вверх, слепо щурясь на солнечный круг. Молчаливо-безоблачное небо не ответило ей. *** Бакуго вернулся в стойбище, но едва они с Ханики приближались к стоящей на краю поселения яранге, из которой тонкой струйкой шёл сизый дым, в животе альфы что-то дёргалось нервно и тревожно, и он, злясь на себя самого, поворачивал восвояси. Было смешно даже подумать о том, что Бакуго Кацуки, тот самый, который не боится никакого зверя, который приручил дикого волка, который одним своим видом нагоняет на некоторых соплеменников страх, испугался одного маленького омеги, что не побьёт в честной схватке даже ребёнка. Но это было действительно так. Только под вечер, когда солнечный диск склонился к голубоватой линии горизонта, и тянуть было уже нельзя, альфа силой заставил себя подойти к злополучной яранге и спешиться. Хрустящий снег, обрётший свою силу в вечерних заморозках, издевательски проскрипел под его богато расшитыми сапогами, когда он остановился у входа в неуверенности. Кацуки должен был позвать Изуку, чтобы тот вышел поговорить с ним, но боялся издать хотя бы звук. Возможно, когда омега узнает его голос, откажется выходить, и разговор не задастся. Бакуго сжал зубы от досады, почему же общаться с людьми было в сотни раз тяжелее, чем в одиночку ходить на лося? Но тут будто бы сама милостивая Се́дна сжалилась над альфой, закатными лучами оглаживая его блондинистую макушку, и Мидория первым подал голос. — Матушка, ты уже вернулась, – заслышав возню на улице, протянул Изуку и через короткое мгновение откинул полы яранги. Завидев охотника, омега опешил и уставился в землю, вмиг погрустнев. Мидория высунулся наружу только в нижней кухля́нке, штанах, да мягких домашних муклу́ках, ожидая увидеть мать и тут же зайти вместе с ней обратно в дом, и теперь ему было довольно холодно. Но Изуку мялся между необходимостью проявить гостеприимность к любому, кто подойдёт к вечернему очагу твоему, и нежеланием иметь никаких дел с альфой, подарившим ему призрачную надежду на лучшее будущее, а затем подло её же забравшим. Бакуго вперился в него взглядом. Одежда омеги была так же проста и бедна, как и его шуба, и теперь, вне её массивного плена, ещё более тонкий и хрупкий паренёк показался Кацуки совсем невесомым. Нужно было сказать что-то прямо сейчас, пока ещё можно, пока ещё тот не замёрз, пока ещё был шанс что-то изменить, но у альфы будто бы язык примёрз к нёбу, и когда он наконец отлип, охотник смог промямлить только несуразное: — Не стой на холоде голый. О, да. Упрёки – это определённо то, с чего стоит начинать путь к примирению с будущей парой, ты просто мастер слова, Кацуки. Злясь на свою глупость, Бакуго больно прикусил себе язык, и металлический привкус крови растёкся по его рту. Омега, окоченев, всё же сделал выбор в пользу традиций и приглашающе откинул полу входа в ярангу, скользнув внутрь. Альфа последовал за ним, про себя благодаря всех Богов за то, каким терпеливым был Изуку. Едва они вошли, Мидория хотел было снять учтиво с чужих натруженных плеч шубу и попросить «дорогого» гостя пройти в тёплый полог, но, обернувшись, ахнул. Бакуго сел прямо на холодный, устланный циновками пол, подогнув под себя ноги. — Изуку, я пришёл прощения у тебя просить, за всё, что сказал. Я не со зла… Не хотел тебя обидеть. Я ничего плохого про овец твоих не думаю… Я вообще о них не думаю. Только о тебе. И если они тебе нравятся, то пускай, лишь бы ты был доволен и счастлив. Прошу, прости меня. – на этих словах альфа поклонился ему в ноги, прикасаясь лбом к тыльной стороне ладоней, сложенных друг на друга. Мидория в шоке упал на колени перед охотником, торопливо потянул его наверх за локоть, лишь бы Кацуки перестал так неподобающе низко кланяться ему, простому пастуху в этой жалкой яранге, лишь бы он вернулся на предписанное ему свыше почётное место. — Я не держу на тебя обиду, Бакуго, если твои слова искренни… Я прощаю тебя, – заговорил он быстро, молясь, чтобы альфа поскорее поднялся обратно на ноги, но тот так и продолжал сидеть. Лицо Кацуки оставалось таким же серьёзным, с резко очерченными в полумраке нежилой части яранги скулами, и было абсолютно непонятно, что он чувствует в этот момент. Вдруг омега вздрогнул от неожиданности – его в плечо слегка боднул Иргэ, всё это время молчаливо наблюдавший за тем, как прямоходящие овечки опять творили что-то чудное, лежавшее где-то далеко за пределами его кудрявой головы. Заметив появление барана, Бакуго юркнул рукой в карман своей шубы, выудил какой-то предмет и передал его Изуку, не касаясь его голой кожи. — Вот, твоему зверю… подарок. Мидория принял из его рук что-то увесистое и блестящее – красивый, бронзовый колокольчик на расшитом атласными нитями шнурке покоился в его аккуратных ладонях и был даже слегка горячим, нагретый чужим теплом. Изуку смотрел на него во все глаза и не мог налюбоваться такой аккуратной, искусно сделанной вещью, а думать о том, сколько она стоила вообще не хотелось… — Не нравится, выбрось и забудь. – насупившись, пробубнил альфа, по-своему расценивший его молчание. Мидория замотал головой яростно, его тёмно-зелёные путаные локоны качнулись в такт. — Нет-нет, что ты! Это просто… так здорово… Он резво подтянул к себе за рога уже совсем ничего не понимавшего, но послушного Иргэ и ловко повязал тому подарок, цветастый шнурок потонул в его косматой шерсти. Баран почувствовал лёгкий вес на своей шее и дёрнул головой, опасно сотрясая воздух своими мощными рогами. Вещичка качнулась и колокольчик ласково звякнул в полутёмном помещении яранги. Иргэ дёрнулся ещё раз, и ещё, с каждым новым движением удивлённо мекая, заслышав отзвуки колокольчика. Изуку рассмеялся радостно на эти дурачества и потрепал заботливо кудрявую голову своего друга. Омега обернулся на Кацуки и слегка смутился, наткнувшись на его чересчур ласковый взгляд. Полуприкрытые, алые глаза были похожи на редко вспыхивающие угли догорающего очага, что бесконечным теплом обдают мёрзлые ступни в холодный вечер; и такой нежданной, но оттого лишь более приятной ласке хотелось подставить не только ноги, но и всего себя. — Спасибо большое, Кацуки. Я принимаю подарок. Бакуго улыбнулся широко, показывая Мидории свойственные альфам заострённые клыки, и в голове пастуха скользнула шальная мысль о том, что он никогда не видел, чтобы блондин улыбался вообще хоть кому-то в их стойбище. Хотя, он не может быть уверенным в этом, всё же, они мало пересекались... — Славно, – лаконично ответил Кацуки, резко поднялся на ноги и вышел из яранги прежде, чем Изуку успел хоть что-нибудь ещё ему сказать. Когда омега спохватился и выбежал наружу, у входа в ярангу уже стояла только его подозрительно счастливая матушка с красноватыми, как будто от слёз, глазами. Лишь некрупные волчьи следы на снегу да мягкий звон колокольчика на шее у обрадованного Иргэ были доказательством того, что сам Кацуки Бакуго, великий охотник был здесь, в Богами забытой, бедной, пастушьей яранге в этот весенний день. Рассказать кому – не поверят. — Мам, а ты давно здесь?.. Что это у тебя с лицом, ты что, плакала? Что-то случилось?! – закружившись тревожным волчком вокруг единственной родительницы, Изуку дал волю своей нервной натуре. Инко улыбнулась непривычно широко и потянула сына в ярангу, не хватало, чтобы и он переболел, простудившись на морозе. — Конечно случилось, не каждый день своего единственного сына сватаю, – лукаво произнесла женщина, крепко стискивая в объятиях паренька и обессиленно усаживаясь туда же, где какие-то мгновения назад сидел Бакуго. Младший омега прикрыл глаза, успокоено вдыхая полную грудь материнского запаха, но потом, осознав её слова, резко отстранился. — Сватаешь?! – Изуку не верил своим ушам, неужели Бакуго получил от матери благословение на свадьбу. Стоило ему лишь один денёк отдохнуть в яранге, и вот что произошло… — Да не трясись ты, непутёвый. Так хорошо заживёшь, мой родной, так хорошо… – насильно притянув сына обратно к себе, лепетала старшая Мидория мечтательно покачиваясь из стороны в сторону, словно уже наяву видела все блага, которые её ребёнку сулило замужество. Сердце Изуку болезненно сжалось, и он крепко обнял мать, которую, судя по всему, в скором времени ему придётся оставить здесь в одиночестве.