В яранге горит огонь

Дети не появляются из ниоткуда. Не может одно существо из воздуха создать другое. Обязательно должны быть двое родителей, самец и самка, и определённого рода событие. Изуку не понаслышке это знал – волей-неволей был свидетелем многочисленных и отнюдь не возвышенных соитий овец и баранов, после которых лично помогал появиться на свет маленьким ягнятам. Возможность породить новую жизнь омега считал поистине самым прекрасным, практически божественным чудом, на которое способны живые существа, но и наивной простотой не был. В ещё более раннем возрасте любимая матушка провела с ним довольно исчерпывающую беседу о том, что именно должно произойти между альфой и омегой, чтобы в его чреве зародилась жизнь. И хотя сама женщина краснела так, как будто вовсе не была долгие годы замужем, Изуку воспринял её рассказ более спокойно, как естественную часть жизненного круга, свидетелем которого он каждодневно был, пусть и на примере овечьей отары. Парень покивал многозначительно, принял к сведенью, да отложил эти знания до лучших времён. Когда-нибудь да пригодится. А пока всё, что его занимало – это работа с отцом в степи, новорожденные ягнята, глуповато переставлявшие ноги в тёплых стенах яранги, да тихие песни у ночного очага, которые частенько зачинала матушка, а затем и он сам подхватывал. После смерти любимого мужа она перестала это делать, да и Изуку нескоро смог снова запеть, и то слушателями его выступали теперь барашки, да травы. Годы шли, и полученные знания всё никак не пригождались. Обычаи их племени были строгими, просто так в чужую ярангу заходить было не положено, а незамужнему-неженатому молодняку вообще запрещено. Дозволялись вечерние игры у костра да пляски в дни больших празднований, но за всем, что на таких сборищах происходило, ревностно следили старики, чтившие устои. Пусть и в их присутствии, влюблённые всё равно находили друг друга, были настолько близки, насколько дозволяли правила, а потом и женились, получая свободу действий. Мидории не удавалось даже толком поучаствовать в игрищах, не то что пообщаться с кем-то. С раннего возраста мальчик ощутил неприязненное отношение соплеменников к их семье. Улыбчивый отец на его сомнения отвечал, что тому показалось, мать качала головой и выражала робкую надежду на то, что следующим летом будет лучше. Наступал очередной Месяц Кочевья, яранги складывали, вещи грузили, мать с отцом внимательно вели овечью отару, большое их племя соединялось в многоликую человеческую реку, и люди шли в поисках нового места для жизни. В течение длинного пути семьи перемешивались, и в конце концов племя вновь расходилось на многочисленные стойбища. Оттого каждый год менялись соседи, иногда полностью, иногда частично. Близко дружившие рода держались вместе, но в основном все старались поселиться с новыми людьми, чтобы избежать смешения крови. Но вот ставилось новое стойбище, проходило время, и ничего не менялось. Уже другие омеги на рынке смотрели на мать с презрением, уже новые альфы у общака презрительно кривились на добродушную улыбку отца. Изуку восхищался его умением всегда улыбаться, как бы плохо не шли дела их маленькой семьи, и вторя ему, тоже старался не обращать большого внимания на отношение окружающих, цепляясь душой за самые мелкие радости. Обжёгшись в детстве о недоброжелательно настроенных детей, маленький Мидория провёл первые годы жизни с забавными ягнятами и горя не знал. Практически не выходя из яранги, он веселился с ними, играл, сам выкармливал выдоенным молоком, даже если и проливал по неуклюжести половину. Став постарше, Изуку погрузился с головой в пастушескую рутину под руководством мудрого отца и вновь ему стало не до общения: нелегка доля пастуха. И пускай иногда поселялась в его груди тоска одиночества, парень старался позабыть о своих тревогах как можно скорее, спрятавшись от них в объятиях любящих родителей. Потом пришла юность, которую Мидория помнил смутно. Слишком много всего произошло как будто бы в одно мгновение: тяжёлая болезнь отца, его смерть, ещё бо́льшая бедность, чем раньше, мамины рыдания, хлопоты об отаре, волнительный окот, который он впервые принял у овцематок в одиночку, его собственная первая течка, ознаменовавшая взросление. Изуку пятнадцать лет и он готов, он – взрослая омега брачного возраста. Инко, тяжело вздохнув, отправилась по соседям. Вернувшись, сообщила ожидаемое – никто не дал согласия на брак. Парень тогда лишь пожал плечами, мол, ещё будет время, сейчас совсем не до этого. Годы шли, ему было уже не шестнадцать, и даже не семнадцать. С каждым новым месяцем всё сильнее причитала матушка, всё более натянуто улыбался ей сын. Он пробовал появляться на общих игрищах, но будучи и без того нежеланным гостем, уходил оттуда ни с чем. Когда в новом стойбище Мидория встретил двадцатый свой день рождения, было решено оставить вопрос замужества – слишком поздно теперь жениться, Изуку ждала тяжкая, печальная жизнь отшельника. И пусть иногда Инко причитала об одиночестве своего отпрыска, всерьёз стараться это исправить перестала. Изуку же с головой ушёл в обманчиво-сладкие грёзы о внеземной любви, не прекращая свой тяжкий труд. И покрылись пылью полученные когда-то познания. Но вот ему почти двадцать один, и всего за одну весну всё в его жизни перевернулось с ног на голову. Теперь, лежа на мягких сэлиях среди атласных ангов с самым желанным альфой из всего племени, Изуку начал понимать, отчего так краснела матушка, когда рассказывала ему о близости. В тот день, выслушивая её речи, парень не понимал, что такого волнительного или смущающего было в её словах. Что люди, что овцы, все делают подобные вещи, чтобы разродиться потомством. Но как же он ошибался! Как далеки от правды были те сухие рассказы. Простые пояснения обернулись сбитым дыханием и алыми щеками, короткие фразы – нестерпимо сладостными прикосновениями. Говорить о соитии и быть в нём – действительно разные вещи. Вот Кацуки медленно оглаживает его острые плечи, словно летнее, ласковое море набегает на усыпанный галькой берег. Вот его пальцы спускаются ниже, да пересчитывают рёбра одно за другим, посылая по спине табун мурашек. Вот альфа с силой сжимает его бока, но боли это странно не приносит, только выдавливает из узкой груди сдержанный вздох. Изуку не знает, куда ткнуться бегающим взглядом: до ужаса хочется наблюдать за тем, как движутся ладони мужа по собственному телу, но и оторвать взгляд от его лица, от алых очей, подёрнутых дымкой вожделения, пытке подобно. Но Бакуго делает выбор за него. Охотник наклоняется ближе, утягивая супруга в поцелуй, и тот прикрывает глаза. Его худые руки несмело оплетают торс альфы, аккуратно соскальзывая по лопаткам на рельефную спину. Мидория чувствует хитрый узор мощных мышц под кожей и против воли заламывает брови, мыча в поцелуй. Что-то животное говорит ему, что это – очень статно, невероятно привлекательно. И он снова оглаживает плечи Кацуки, а потом ещё раз и ещё, лишь бы почувствовать красоту мужа на кончиках своих пальцев. Бакуго отстраняется и довольно мурлычет, тыкаясь носом Изуку в шею и вдыхая запах омеги до одури, так, чтобы голова закружилась. Мидории щекотно, он смеётся тихо, легонько толкаясь, но Кацуки всё равно сильнее, и ему приходится потерпеть. Руки альфы вновь начинают свой бег, любовно оглаживая тонкую талию. Шёлк кэркэра скользит по коже, и Изуку вдруг замечает, что ему до тошноты хочется ощутить не мягкость дорогих тканей, а шершавые ладони мужа. Благо чужие мысли нельзя прочесть, иначе Мидория умер бы на месте от невесть откуда взявшегося стыда, узнай охотник его думы. Бакуго же времени даром не теряет, и его руки, всего мгновение назад оглаживавшие торчащие тазовые косточки, как будто невзначай соскальзывают на бёдра омеги, несильно их сжимая. Изуку томно выдыхает. Кацуки на это лишь усмехается, оставляет ещё несколько невесомых поцелуев на щеке и ведёт носом по линии шеи мимо шёлковых лент брачного ожерелья. Мидория ахает ещё громче и крепко сжимает пальцы на плечах мужа, чувствуя опаляющее дыхание возле ароматных желёз. Альфа обнюхивает его. Долго, тщательно. Омега жмурится и дрожит мелко и часто, украшая кожу альфы рваными следами ногтей. Такая близость сводит его с ума, но ощущается до болезненности правильно. Кацуки сглатывает и обнажает блестящие от вязкой слюны клыки. Быстро проведя языком по железам, он вонзает зубы в ароматную плоть, получая в ответ как высшую награду тихий, омежий скулёж в самое ухо. Аккуратно вытащив клыки, Бакуго тщательно зализывает отметину, выступающая на коже кровяная роса кажется ему сладкой на вкус. Изуку открывает глаза и разжимает пальцы, надеясь, что не оставил слишком глубоких царапин. Свежий укус на шее пульсирует болью, граничащей с наслаждением. Тяжёлая истома разливается по всему его телу, и Мидория медленно выдыхает, принимая метку как часть себя. Альфа, довольный как дикий кот, наевшийся украденной из рыбацких сетей трески, мурлычет звонко, снова и снова прикладываясь губами к щекам супруга, вызывая у того счастливую улыбку. Удостоверившись в том, что омегу больше не беспокоит боль, он продолжает наступление, хватая Изуку под бёдра и прижимая к себе ещё ближе. Мидория ахает от неожиданности, и этот звук плавно перетекает в стон наслаждения: каждый изгиб, каждая малейшая впадина сильного тела Кацуки впечатывается в его тонкую фигурку, окрашивая щёки в алый. Мидория поднимает глаза на мужа. Кацуки плавится от его взгляда, как масло, брошенное на дно раскалённого котла – глубокие, как звёздная бездна, тёмные, заполонённые томной негой изумруды, обрамлённые длинными ресницами. Альфа смотрит на омегу под собой, и ему хочется его сожрать, просто проглотить целиком и полностью, но это невозможно, да и неразумно, и приходится ограничиться малым – снова с наслаждением куснуть супруга, в этот раз за покрасневшее ушко, чтобы не смотрел на него так. Изуку лишь смеётся довольно, да по бокам его гладит. Решив, что так больше продолжаться не может, Бакуго заходит дальше. Как крадущийся зверь, он подступает мягко, незаметно, чтобы в один прыжок достичь цели. Всё сильнее пастуха к себе прижимая, он нежит его, прокатываясь ладонями то по бокам, то по бёдрам, чтобы в один момент легко пробраться под подол кэркэра. Мидория не сразу замечает это, но когда горячие пальцы касаются его обнажённого живота, становится слишком поздно. Альфа уже во всю шарит под тканью, исследуя голую грудь, при этом не давая омеге и вдохнуть свободно, то и дело затыкая его рот мокрым поцелуем. Изуку всхлипывает и стонет, то вслух, то в губы мужа, пока раскалённые ладони охотника пробегаются по ребрам, как ветер по пустынной степи, исследуют впалый живот, задевают кромку штанов, играясь. Омега уже едва соображает, когда Кацуки легко развязывает затянутый на поясе шнурок и стаскивает с него штаны, ловко приподнимая за поясницу. Мидории становится немного стыдно, и он, не задумываясь, сводит ноги вместе. Бакуго замечает это и вновь склоняется к супругу, чтобы потереться носами. Изуку млеет от этой ласки, но всё же требовательно дёргает альфу за рубаху, отводя взгляд в сторону. Тот посмеивается на его молчаливую просьбу и стягивает кухлянку через голову. Теперь оба полураздеты, разгорячены и полны дикой, практически животной страсти. Это равенство успокаивает пастуха и он мягко тянет мужа на себя, первым касаясь его губ. Кацуки довольно урчит, радуясь тому, что омега сама подаётся вперёд. Осознание того, что не он один сходит с ума от вожделения, греет душу. Он углубляет целомудренный поцелуй, который начал Мидория, и ведёт руками под подолом всё выше. Чувствительная омежья кожа покрывается мурашками, стоит только надавить пальцами на мягкие места, проведя рукой по тонкому бедру. В большу́ю ладонь Бакуго миниатюрная ягодица помещается с лёгкостью, и Кацуки не может отказать себе в желании сжать манящую плоть. И как запретить себе это, когда немного стыдливо хныкающий от его движений Изуку мычит всё громче и громче, наконец срываясь на прерывистые стоны. Его короткие, натруженные пальцы вплетаются в светлые волосы и тянут их назад скорее случайно, чем нарочно, и альфа вовсе не злится, только больше распаляется, ощущая эту лёгкую боль. Резко и властно, он вторгается сильным языком в рот Мидории, и тот едва не плачет от того, насколько ему приятно это давление. В подчинении мужу он странно не чувствует ничего противоестественного – ему до дрожи в коленях нравится быть вжатым в мягкие сэлии, нравится крепкая хватка альфы на его заднице, нравится, как нагло и по-хозяйски он исследует своим языком неровные ряды его зубов. И потому он не сопротивляется совсем, с наслаждением скулит несдержанно на каждое новое прикосновение, оплетает дрожащими он напряжения руками мощный торс Бакуго. Охотник оставляет на его шее очередной мокрый поцелуй, играет пальцами с набухшими сосками, всё ближе и ближе подбираясь к самому сокровенному. Изуку вздрагивает, широко распахнув глаза, и замирает как пойманная куницей белка, когда альфа дотрагивается до сочащегося естественной смазкой колечка мышц. Кацуки покрывает его щёки нежными поцелуями-бабочками и одновременно с этим размазывает вязкую жидкость по ягодицам, снова и снова прокатываясь пальцами по входу. Омега теряется в чувствах. Его скулёж прерывается тихими всхлипами, Мидория ёрзает по сэлиям и разрывается от желания продолжить неведомые ему доселе ласки и прекратить эти сладкие мучения вовсе. Бакуго решает всё за него – затянув супруга в медленный, тягучий поцелуй, он аккуратно вводит внутрь указательный палец. Парень всхлипывает скорее от неожиданности чем от лёгкой, тянущей боли внизу. От шока он едва может дышать, но Кацуки упорно не отпускает его губы из плена, целуя снова и снова, пока пальцем вперёд-назад так и водит, медленно растягивая вход. В какой-то момент Изуку под успокаивается, привыкая к новым для него ощущениям. Альфа окутывает его лаской, то и дело целуя всё, до чего дотянется, постепенно вводя второй, а затем и третий палец. Мидория благодарно потирается щекой о шершавую щёку альфы, безмерно ценит его заботу и терпеливость. Бакуго не видит в своих действиях ничего исключительного, но мурлычет, обмениваясь запахом в ответ. Наконец омега готов. Разгоряченный, заласканный, растянутый, Изуку лежит, распластавшись на сэлиях, и наблюдает из-под ресниц, как альфа стаскивает с бёдер штаны и бросает их куда-то вбок. Без его вездесущего тепла становится как-то неестественно холодно, хотя очаг растоплен щедро, и пастух немного ёжится. Благо долго ждать ему не приходится. В одно мгновение оказавшись рядом, Кацуки прижимает его к своей обнажённой груди, переплетая их пальцы и снова жадно целуя, как будто бы мгновения переодеваний обернулись для него годами разлуки. Мидория отвечает ему почти так же страстно, пусть иногда и неумело, и почти пропускает тот момент, когда обильно смазанный член альфы легко входит внутрь. Изуку вскрикивает, выгибаясь в пояснице. Бакуго вжимает их сцепленные ладони в шёлковые анги и сцеловывает выступившие в уголках глаз супруга слёзы, не позволяя им скатиться по щекам. Омега поджимает пальцы на ногах, когда почти болезненное чувство абсолютной заполненности затмевает все остальные. Вопреки его ожиданиям, боль проходит так же быстро, как и появляется. Уже через пару мгновений, она полностью покидает омежье тело, вытесненная поцелуями. Мидория смущённо смотрит альфе в глаза и одним взглядом просит продолжать. Кацуки потирается носом о его нос и начинает двигаться, сначала медленно и осторожно, постепенно наращивая темп. Громкие, несдержанные стоны заполняют ярангу, сотрясая тяжёлый, густой от феромонов воздух. Наслаждение сильными волнами накатывает на худощавое тело пастуха, он стыдится того, какие громкие звуки вырываются из его груди, но и сдержать их не может. Бакуго тоже прикрывает глаза от удовольствия, то и дело срываясь на тихий рокот, но не забывает об омеге ни на миг, смазанными поцелуями покрывая его усыпанные веснушками плечи, иногда позволяя себе шаловливые, неглубокие укусы. Периодически, во время особенно глубоких толчков, с искусанных губ Изуку слетает скомканное «альфа», что приводит Кацуки в неописуемый восторг, и он довольно урчит, снова и снова целуя свою пару. Вдруг Мидория резко вздрагивает и скулит, утыкаясь мужу в шею, короткими ногтями снова располосовывая его молочную кожу. Девственной, взбудораженной новыми ощущениями омеги надолго не хватает, и он быстро достигает пика, запачкав свой живот и кэркэр белёсой жидкостью. Вмиг сжавшееся омежье нутро с силой сдавливает налитый кровью член Кацуки, и тот тоже изливается внутрь, издав низкий рык. Изуку мелко дрожит, чувствуя, как горячее семя заполняет его лоно, а глаза закатываются сами собой. Уставший Бакуго заваливается на сэлии рядом с ним, и они какое-то время лежат молча, восстанавливая дыхание. Первым находит в себе силы подняться альфа. Он заботливо раздевает омегу и обтирает его взмокшее тело смоченным в воде полотенцем, не забывая позаботиться и о себе. Наконец он ложится рядом с супругом, притягивая его размякшую тушку поближе. Кацуки не может устоять и любовно обнюхивает свежую метку, запечатлевшую его собственный запах на омежьем теле. Изуку улыбается и наконец открывает глаза. Они смотрят друг на друга несколько счастливых мгновений и вновь потираются носами. На большее теперь уже Бакуго не хватает, и, не сказав омеге более никаких осмысленных слов, он проваливается в сон, едва сомкнув веки. Мидория тихонько прыскает при виде его забавной, сонной мордашки, и устраивается под боком мужа поудобнее. Что-то тянет его взгляд кверху, и омега напоследок вглядывается в полотно потолка. Через небольшое отверстие в крыше яранги видно, как медленно на небе тают звёзды их брачной ночи.