В яранге горит огонь

Самые долгожданные в своей жизни сумерки Изуку встретил в родной яранге до скрипа вымытый, облачённый в лучшие одежды, то и дело нервно мотая головой. Матушка его копошилась неподалёку и впервые за долгое время искренне улыбалась – таки выхлопотала для своего сына прекрасное место. Полог был начисто убран и ярко освещён щедро растопленным очагом и немногочисленными лучинами, подвешенными под крышей. За пологом лежало приготовленное приданное (слишком громкое слово для скромных пожитков омеги, но всё же) и большая часть подаренных альфой вещей, которые планировалось забрать в дом Бакуго. Всё же, молодым они понужнее, чем Инко. Мидория сидел в центре полога на простых ангах и нервно теребил край кэркэра. Возле него на небольшом столике курились в низких чашах благовония, своим ароматным, извивающимся дымом привлекающие добрых духов. В середине столика лежало на отрезе парчи готовое ожерелье. Оно мерцало в свете очага янтарным отблеском, отчего высеченный в камне волк казался ещё более настоящим, почти живым. Взволнованной омеге же, прожигавшей своё творение взглядом, с каждой минутой напряжённого ожидания украшение начинало казаться всё более и более неудавшимся. Вот и глаза вроде бы чуть-чуть кривые, и нос куда-то не туда смотрит, да и камень не драгоценный вовсе. Позор, просто позор, одним словом. Но отступать уже некуда, ожерелье таково, какое оно есть, и Мидория старательно отгонял дурные мысли. Наконец, снаружи послышался шорох чужих шагов. Тяжелые шкуры отодвинула в сторону сильная рука, внутрь прошёл Кацуки. Он один, без родителей и какого-либо другого сопровождения; в знак того, что альфа достиг возраста, когда может сам завести семью. Весь месяц доказывал он своими ухаживаниями, заботой и помощью, что способен встать во главе и взять под своё крыло омегу. Потому зайдя один в чужой дом, Бакуго не чувствует более, что ему здесь не место. Никто больше в стойбище не смеет смотреть на него, как на дитя – отныне он такой же взрослый, сильный и статный мужчина, как и все остальные женатые альфы. Кацуки опустился на колени перед узким столиком и словно околдованный засмотрелся на своего жениха. Могла ли когда-то в начале времён Солнцеликая Седна выглядеть так же прекрасно, как он? С румяными щеками, подрагивающими ресницами, отдающими лоском кудрями, в дымном воздухе благовоний Изуку показался ему божеством, достойным самых крупных жертв. Бакуго от его вида едва ли не забыл, зачем пришёл, и только услышав выразительный кашель Инко, поспешно достал из-за пазухи собственное украшение. Изуку проследил взглядом за тем, как выскользнуло из его ладоней и опустилось на ткань второе ожерелье, камнем в его сторону. Тёмно-зелёного цвета атласная лента, расшитая позолоченными нитями и крупный малахит посредине, идеально круглый. В камне причудливым узором плясали бледно-зелёные, черные, светло-синие линии, закручиваясь в своеобразный цветок. Мидория едва слышно выдохнул при виде украшения – если бы там был изумруд, он умер бы от горя на месте, но малахит, всё же, был не таким баснословно дорогим, почти под стать янтарю. Брачующиеся вновь встретились взглядами, и кроткие улыбки украсили их лица. — Низкий поклон за ваш очаг, за ваше тепло. Имя мне Кацуки из рода Бакуго. Сегодня я пришел не как гость. Я пришел как хозяин, который просит дозволения сорвать ветвь с вашего родового древа, родительскую радость, единственного сына. За сокровище это весь прошлый месяц одаривал я почтенную мать омеги да саму её дарами бесценными, да будут свидетелем тому великие Боги, могучие духи, и ушедший в иной мир отец её. Прошу вас, поверьте мне своего сына. Позвольте ему перейти в мою ярангу, разжечь огонь в моём очаге. Клянусь духами предков и холодом нашей земли: пока есть во мне сила, его руки не огрубеют от тяжкого труда, его спина не узнает веса непосильной ноши. Скажите свое слово, – произнёс Бакуго ритуальную речь и поклонился, прислоняя лоб к сложенным на полу ладоням. — Я подтверждаю, что правда твоя, Кацуки из рода Бакуго. Я, мать Изуку из рода Мидория, даю тебе своё согласие и благословление, вверяю тебе своего единственного сына, свою любовь, счастье и надежду. Береги его пуще себя самого. – ответила Инко, вложив все свои душевные силы в эту речь, чтобы не испортить такой счастливый момент дрожащим от подступающих рыданий голосом. Она любовно оглядела напряжённую, как натянутая тетива, спину отпрыска, и словно в последний раз приласкала взглядом его кудрявую шевелюру, такую же, как у его отца. — Обещаю тебе, что буду хранить его. – закончил свою клятву Кацуки. Он выпрямился и заглянул в глаза омеге. Изуку должен первым надеть на него ожерелье в знак согласия с родительским решением. Мидория сглотнул и странно-непослушными пальцами взял украшение. Только сейчас Бакуго удосужился оторвать взгляд от любимого лица и осмотреть ожерелье. То выглядело как самое прекрасное, что есть на земле – врезанный в янтарный камень волк смотрел на альфу с вызовом, и кровавые мозоли на руках омеги наконец обрели смысл. Лёгкие кольнуло от осознания, что Изуку сделал это сам, для него. Кацуки захотелось прижать парня к себе и расцеловать каждый палец, каждую царапину, появившуюся на милых ладонях, создавших для него ожерелье. С какой же гордостью будет альфа носить его! Никто в стойбище, да что в стойбище, никто во всём племени не сможет похвастаться такой ценностью. Мидория прочёл неприкрытую радость и гордость на лице охотника, и выдохнул счастливо – альфе понравилась его работа. Успокоенный и уверенный, Изуку чинно, почти грациозно для простого пастуха, потянулся к Бакуго. Тот тоже подался вперёд и склонил голову. Жар от его кожи показался омеге почти болезненным, но он не был в этом уверен. Вполне возможно, то был жар от очага, а может и его собственная кровь, кипевшая от восторга. Как будто бы боясь обжечься о чужую кожу, Мидория торопливо повязал кулон уже мужу и одёрнул ладони возможно слишком нервно, чтобы альфа не заметил. Но даже если Кацуки и увидел, то не придал этому значения. С мягкой, уверенной улыбкой, он взял со столика свой кулон, который также старательно делал, возможно без такого же мастерства, как у Изуку, но с таким же трепетом, и потянулся к омеге. Теперь и Мидория наклонил голову, торжественно распутанные и вычесанные кудри закрыли розовые щечки своими поблёскивающими волнами. Мгновение, и его шею мягкостью обещания оплёл кулон с крупным малахитом, невероятно подходившим его волосам и тёмным, глубоким глазам. Мидория невесомо огладил края камня подушечками пальцев, тот лёг в ямочку между ключиц, как будто зародился глубоко в горах сотни лет назад лишь для того, чтобы оказаться здесь. Изуку поднял взгляд, стараясь изо всех сил не расплакаться – слезы на обряде Обмена нехороший знак, даже если слезы счастливые. Поговаривали, что если заплакать сейчас, то потом всю замужнюю жизнь в слезах провести суждено будет. Мидория верил, что предания не просто так были мудрыми предками созданы, так что старательно моргал, не позволяя влаге соскользнуть с ресниц. Кацуки взял его ладони в свои и нежно сжал. Омега заметил и в его алых омутах подозрительный блеск и понял, что не один едва сдерживает слёзы. Даже угрюмый, суровый охотник шмыгал тихонько носом. Это открытие существенно Изуку позабавило. Он счастливо улыбнулся, сжимая руки альфы в ответ. — Да будет великий Анигат свидетелем вашего союза. – прошептала Инко, даже не пытаясь остановить град счастливых слёз, ведь ей рыдать не запрещалось, и бросила в очаг жертвенную кость. Огонь радостно заклокотал, обгладывая дар и разбрасывая в стороны весёлые искры. Большего не было нужно. Альфа и омега одновременно потянулись навстречу друг другу. Чем ближе были их лица, тем чаще бились их встревоженные сердца. В конце концов Изуку не выдержал и зажмурился. Кацуки усмехнулся неслышно, тоже прикрыв глаза, и мягко ткнулся кончиком носа в кончик носа омеги. Нежно и трепетно, ровно так, чтобы украсить взаимным уважением их первый в жизни куни́к. Только теперь, в непосредственной близости кожи Мидории, Бакуго открылся его феромон, до этого занавешенный плотным запахом овчины – сладкий, нежный аромат топлёного молока. Укутывающий, как будто бы усыпляющий, какой-то щемяще родной, напоминающий запах забытого младенчества, по-детски крепкого сна и уюта. У Кацуки во рту мгновенно скопилась вязкая слюна, стоило этому аромату заполнить его лёгкие. Мидория тоже несмело вдохнул запах мужа, лёгкий флёр которого он мог слышать и до этого. Тот был подстать характеру альфы – дымный и тяжёлый запах костра в ночной тиши. Горьковатый, смолистый, знакомый с первых дней жизни, и потому родной, он окутал омегу ощущением приятной известности. Наконец им пришлось отстраниться. Мидория медленно отдалился от альфы, тот инстинктивно подался за ним, не открывая глаз, чем вызвал у супруга тихий смех. Омега обернулся на улыбающуюся мать. Они с мгновения смотрели друг на друга до ужаса одинаковыми изумрудными глазами и резко бросились в объятия. Оба так и не выдержали торжественности момента и заплакали, при чём каждый причитал о чём-то своём, – мать о том, что ему-то, в отличие от неё, плакать нельзя, а сын о том, как сильна тоска расставания в его душе. Кацуки дал омегам время проститься наедине и вышел вон. Всё-таки, из них он один ничего не теряет. Это он забирает Изуку в свой дом, оставляя Инко в одиночестве, так что прерывать их прощальные лобызания будет по меньшей мере жестоко. Бакуго потрепал сидящего у входа Ханики по голове и запрокинул голову. Его посетило странное предчувствие, что никогда более не увидит он настолько волшебного неба, как в эту ночь. Усыпанное звёздами небесное полотно было ему знакомо, как натянутые шкуры под потолком собственной яранги, но альфа всё равно попытался запомнить его в мельчайших деталях. Всё-таки, лишь одна ночь бывает брачной. Через какое-то время из яранги вывалились уже одетый Изуку, из-под шапки которого привычно выбились длинные пряди, матушка омеги, вышедшая проводить единственное дитя, да Иргэ, навьюченный вещами Изуку. Волк, завидев, рогатого приятеля, поднялся и радостно завилял хвостом. Барана же ничто не заинтересовало. Он вообще был немного сонный – что неудивительно, ночь на дворе – но к грузу на спине и «странным» просьбам Изуку привыкший, так что не особо протестовал. Омеги в последний раз обнялись. — Спасибо тебе за всё, мама. – прошептал Изуку, глубоко вдыхая родной запах, солоноватый то ли от морского флёра феромонов Инко, то ли от пролитых ею слёз. Наконец они смогли оторваться друг от друга. Мидория подошёл к альфе, растирая непослушные слезы по щекам, и назад не оборачиваясь, чтобы не затянуть их прощание ещё сильнее. Его ждала новая семья. Кацуки легко подхватил его под мышки и посадил на Ханики, поддерживая за поясницу. Не ожидавший этого Изуку ахнул и опасливо вцепился в шейный платок волка, боясь хвататься за шерсть и случайно причинить животному боль. Зверь лишь подёрнул ушами, привыкая к новому наезднику. Бакуго низко поклонился стоящей на улице Инко и пошёл вперёд, Ханики пошёл за хозяином, стараясь идти ровно, чтобы и без того напряжённый омега не свалился ненароком, а Иргэ по привычке последовал за своим импровизированным стадом, мерно покачивая полными, кудрявыми боками. *** Войти в ярангу Бакуго впервые было волнительно и чудесно одновременно. Цветастая, дымящаяся растопленным очагом, она сияла молчаливым удовольствием сытой жизни. Изуку нервно закусил внутреннюю сторону щеки. Наконец они подошли к самому входу, и Кацуки так же легко снял его с Ханики, как и посадил. Любимых зверей было решено поселить в нежилой части яранги, где для них было достаточно тепло и без дымящегося очага, тем более в летнее время. Левая сторона неотапливаемой части яранги традиционно отводилась альфам, там хранились охотничье и рабочее снаряжение, инструменты. Правая сторона считалась омежьей – там частенько держали портящиеся в тёплом пологе продукты и крупную домашнюю утварь. У Ханики, как уж повелось с его появления в семье Бакуго, было своё обустроенное местечко в левой части яранги, так что Иргэ суждено было жить в правой – два крупных зверя рядом могли не поместиться. Баран с невозмутимостью полноводной реки устроился в указанном ему Изуку уголочке, стоило молодожёнам водрузить туда привычное ему корытце с водой и свалить кучку мха. Позаботившись о новом члене их всё больше и больше обраставшей животными семьи, альфа и омега прошли в полог. Новый дом встретил Изуку почти ослепительной яркостью – после тёмной, скромной яранги родителей, жилище Бакуго показалось ему огромным. Центр занимал большой очаг, над которым висел струящийся паром котёл с душистым чаем, пряно пахло уже приготовленной едой. Пол был выстлан более толстым слоем войлока, мягким, как пух, но его едва было видно под великим множеством разноцветных ангов: разнообразные шёлковые подушки, побольше и поменьше, покрывали почти весь полог. По краям ровными рядами уложены были свёрнутые сэлии. Вокруг очага стояли низкие столики с ожидавшими своего часа яствами. Возле них сидели родители – статная, гордая Мицуки и широкоплечий, спокойный Масару. Они улыбались доброжелательно, с ног до головы оглядывая нового члена семьи. Под их изучающими взглядами Изуку замер в неуверенности. Сделать последний шаг навстречу замужней жизни вдруг стало тяжело. И тут он почувствовал как на его поясницу мягко опустилась ладонь – альфа смотрел на него, приподняв брови. И тут Мидория понял – он больше не сам по себе. С этого дня ему не придётся в одиночку сталкиваться с чем бы то ни было. Да, Изуку страшновато пройти внутрь, но теперь он не одинок в своих тревогах, у него есть с кем их разделить. И даже если Кацуки не имел в виду таких сложных вещей, а просто хотел подтолкнуть неуверенную пару вперёд, Мидория ощутил именно это – странное, непривычное ощущение не-одиночества. Отныне и навсегда, он не одинок. Это осознание прокатилось по спине освобождением, как будто бы стреноженному оленю развязали путы на ногах, и он понёсся по холодной степи с ветром наперегонки. Глубоко вдохнув, Мидория шагнул вперёд. Парень подошёл к родителям и поклонился им в ноги так же, как и Кацуки его матери. — Прошу вас, примите меня в свой круг и позаботьтесь обо мне, как о собственном ребёнке, ибо ваш сын выбрал меня и привёл к этому очагу. – произнёс омега простые слова приветственной речи. Едва они слетели с его губ, Мицуки тут же подскочила к нему и радостно потянула парня за руки. — Отныне это и твой дом, – как и подобало ритуалу ответила альфа, стискивая его в объятиях и потираясь щекой о щёку новообретённого сына, обменявшись с ним феромонами. Где-то в стороне заворчал Кацуки, недовольный таким вниманием другого альфы к своей паре, даже если это была его собственная мать. Послышались благословения Масару и его успокаивающие речи. Спустя непродолжительное время обе пары заняли места за столиками вокруг очага и воцарилось молчание. Все Бакуго вдруг обрели несвойственное им единение и одновременно сложили руки в молитвенном жесте, прислонившись лбом к кончикам указательных пальцев и прикрыв глаза. Изуку немного замешкался, но спешно повторил их жест, опасаясь вызвать хозяйский гнев. Мицуки заговорила необыкновенно размеренно и величественно, что на мгновение напомнило омеге заунывные молитвы Шинсо: — Благодарим тебя, Хозяин Тайги Баянай! Ты направил копье, ты удержал лук. Зверь пришел к нашему порогу, чтобы жить в наших детях. Слава шкуре, что согреет нас в пургу. Слава мясу, что укрепит нашу плоть. Раздели с нами этот дым и этот скромный дар. Будь гостем за нашим столом, Отец Охоты. Произнеся это, женщина кинула в огонь небольшой кусочек животного сала, пламя молниеносно растопило его сероватые бока. Как только жертва была принята, охотники открыли глаза и расслабились. Изуку наблюдал за всем с открытым ртом, такая молитва была ему незнакома. Богов было множество, сильных духов – ещё того больше. И хотя все признавали могущество двух Верховных божеств, Анигата и Седну, каждая семья прославляла своего покровителя. Сам Мидория обращался лишь мысленно и только к Солнцеликой, как наиболее милосердной богине, за благословлением на хороший день, с молитвой помочь вылечить больного ягнёнка, и просто с обыденными просьбами. Подобная строгость в соблюдении ритуалов была для него нова. — Это молитва нашего рода, Изуку. Запомни её хорошенько, ты теперь часть охотничьей семьи. – назидательно произнесла Мицуки, посмотрев на омегу неожиданно строго. Изуку весь подобрался и закивал часто-часто, замечая в голове, что нужно будет потом хорошенько расспросить об этом Кацуки, потому как сам он всё прослушал. Благо нравоучительный тон главы семьи сменился радостной улыбкой. – Ну, теперь и праздновать можно! Разлили душистый чай по низким, расписанным узорами чашкам, насладились вкусной, жирной едой, и полилась лёгкая, приятная беседа, как будто бы они всегда жили здесь вчетвером. Кацуки гордо выпячивал грудь и хвастался родителям удивительной красотой ожерелья, да всё приговаривал, какая рукодельница его омега. Масару и Мицуки согласно кивали и осыпали украшение похвалой, восторгаясь работе Изуку, и в особенности тому, как искусно тот выточил образ Зверя. Мидория смущался, утыкаясь глазами в узорчатый подол кэркэра, и лепетал благодарности. В ответ он тоже посчитал нужным похвалить ожерелье, подаренное альфой, а именно то, какой камень тот выбрал. Родители согласились, что пляшущий волнистым узором малахит шёл омеге, и Кацуки в очередной раз вздёрнул подбородок, гордый как никогда. Так проходил вечер, уютно и спокойно, как будто все они всегда были одной семьёй. Изуку постепенно привыкал к теплу Кацуки, сидевшего совсем рядом, к острому запаху Мицуки, к мягкому, почти неслышному присутствию Масару, к расшитой богатством яранге, а больше всего к мысли о том, что это – теперь и его дом тоже. Это действительно его дом… В какой-то момент Мидория, подустал от активных бесед, бывших ему в новинку, ведь до того почти всё время он проводил наедине с собой или в спокойном молчании с матушкой. Вспомнив о том, что теперь может положиться на свою пару, омега решил податься навстречу давно желанной близости и мягко опёрся о бок Кацуки, ткнувшись носом в его плечо. Муж с готовностью приобнял омегу за плечи и зарылся носом в его кудрявую макушку, позволяя тихому, довольному урчанию вырваться из груди. Омега хихикнул еле слышно. Эти присущие альфам звуки он не слышал до ужаса давно, ещё со смерти отца, и теперь снова ощутить их было равно блаженству. Мицуки, завидев это целомудренное лобызание, многозначительно посмотрела на мужа. Бета кивнул, пряча мягкую улыбку в отросших усах. Тихо шелестя одеждой, в четыре руки они разложили сэлии и щедро свалили на них подушек и покрывал. Как будто бы случайно в их руках оказались шубы – хоть уже и пришло лето, по ночам всё ещё бывало прохладно – и родители поспешили к выходу. Наконец заметивший их движения Изуку поднял голову. — Ну, мы вас оставим, детки. Прогуляемся немного, – произнесла Мицуки с хитрой улыбочкой, и тон её был так недвусмыслен, что даже слепому было бы понятно, что она имеет ввиду. Масару согласно кивал, пусть и с более умиротворённым видом. Омега покраснел и спрятался за мужем, лишь бы не видеть их лиц. — Катитесь уже, – огрызнулся Кацуки, показывая старшим зубы и собственнически омегу к себе прижимая. Альфа посмеялась гаденько, понимающий бета поскорее выпроводил жену за из полога, а потом и вовсе из яранги. – Тц, придуриваются хуже детей. — Ага… – кивнул Изуку, поднимая голову. Кацуки смотрел на него в ответ, и в его алых, как раскалённые угли очага, глазах плескалось что-то новое, чего омега никогда не видел, но как будто бы всегда знал. Бакуго, давно потонувший и без вести пропавший в тёмно-зелёных омутах, подался вперёд, притягивая омегу к себе за талию. Успокоенный странным ощущением правильности происходящего, Мидория тоже потянулся к мужу, хватаясь за его сильные плечи. Их губы соприкоснулись.