Предел

Когда Виолу привели обратно в камеру, она села на койку и больше не двигалась. Взгляд упирался в серо-зелёную стену напротив, а слова внутри прокручивались снова и снова, мешая свободно дышать. Он сделал это… Официально… На бумаге с печатями и подписями, он выставил всё так, будто я предала. Поставил моё имя под позор, которого я не заслужила, а потом убедил родину вычеркнуть меня… «…Расстрел. Приговор приведён в исполнение». «…Информация получена. Выдача тела не требуется». Сегодня он лишил её всего. Ненавидеть его за это было самым верным чувством. Виола даже не заметила, как прошло время. Сколько она так просидела? Наверное, час… Она вырвалась из собственных терзающих мыслей, только потому что заскрипел замок. А следом в её разбитый мир, в котором быстро и больно разрасталась пустота, ворвался нежный, цветочный запах. В камеру вошла медик, в белом халате по фигуре, с неизменным саквояжем из коричневой кожи. Видимо спустилась из дворца по его приказу. Неважно. Виола не повернулась. Медик что-то произнесла, не спеша присела на койку рядом с Виолой. Руки, тёплые и осторожные, взяли её запястье, разбинтовывая. Она сняла бинты и лангету, убрав их в сторону, приподнимая кисть девушки. — Хорошо, — кивнула медик сама себе, ведь шпионка ничего не говорила и даже не смотрела в её сторону. Что-то явно произошло, но из-за личного участия правителя было очевидно — ей лучше никогда этого не знать. Она продолжила осмотр. — Ещё неделя-две, и вы забудете, что он был сломан. А теперь можете пошевелить? Лёгкая боль допусти… — медик не успела закончить. Виола пошевелила мизинцем. Она ощущала слабый, тянущий дискомфорт. Кость срослась правильно. Но сейчас девушке было всё равно. — Теперь ваша шея... — взгляд медика скользнул выше. — Его Превосходительство просил проверить, не осталось ли осложнений. Вы не чувствуете головокружения? Боли при дыхании? Но Виола не ответила. Смотрела всё так же в стену, пока женщина, поняв, что не получит ответа, продолжила сама. Она осматривала кожу шпионки, касалась синяков кончиками пальцев, проверяя глубину повреждений. Губы медика шевелились, она говорила такие профессиональные, ничего не значащие слова. Пару раз Виола кивнула ей — в нужных местах, чтобы оставили в покое. Медик закончила, собрала саквояж, возможно… что-то сказала. И ушла. Виола осталась одна. Она сидела так долго, совсем не меняя позы. А внутри пустота, казалось, обрела форму, вес, и вот-вот расколет рёбра изнутри. Этой ночью Громов не пришёл. Может, капитан сейчас в допросной. Может, в карцере. Я просила за него, как могла, изо всех сил… Просила у Якова Бролдова? Наивная дура. И сейчас единственная ниточка, которая оставалась у неё к внешнему миру — обычный надзиратель, который приносил еду. Виола уснула в какой-то момент, сама не заметив как. Этот вечер выжал её, и она просто провалилась в темноту, не в силах удержаться. Утром должен был прийти надзиратель с едой. Виола ждала этого обхода, скрежета ключа в замке, мрачного взгляда, когда он ставит поднос и ждёт. Но сегодня всё было иначе. Шаги приблизились к двери. И остановились. Потом новый звук — металлический, приглушённый, будто за дверью кто-то возился с засовами. И короткое, резкое: клац. Отсек для передачи еды открылся в двери с её стороны. Это было впервые. Виола поднялась и подошла. Через отверстие просунули поднос — тарелка с овсяной кашей, маленькая булочка чёрного хлеба, фляга с водой — и закрыли задвижку с той стороны. Она понимала, Яков отрезал волков от неё одним унизительным приказом. Виола смотрела на эту еду, на закрытое отверстие в двери, и чувствовала, как внутри тихо, неприятно шевельнулось какое-то чувство. Глупое сердце, которое должно было уже привыкнуть к этому месту, забилось быстрее, отдаваясь в ушах. А воздух в миг стал слишком плотным — ей пришлось заставить себя дышать. Она сжала губы. Ей нужно было сделать так, чтобы им пришлось открыть эту дверь. Если я снова не буду есть — он получит доклад и прикажет заставить. Тогда кто-то войдёт. Она не взяла еду. Задвинула поднос дальше, он ударил по закрытой стенке отсека. Голодовка казалась единственным способом связи. И она надеялась манипулировать им через это. Виола сама до конца не осознавала, почему для неё это так важно. Но желала, чтобы он среагировал на сигнал так же, как раньше. Хотя непредсказуемость Якова всё всегда усложняла. Весь день она продолжала ждать. Сидела, обхватив руками колени, и смотрела на дверь. Но вечером снова никто не зашёл. Только слышала шаги надзирателя и глухой, металлический звук. Заслонка вновь открывалась и закрывалась. А Виола упрямо возвращала поднос нетронутым. Не зная, что происходит за стенами, ей оставалось только ожидать, что Яков или его система рано или поздно отреагируют на её голодовку. На следующий день отсек вновь открылся и внутрь проскользнул поднос. Та же каша. Но маленькая булочка была другой — она была белой. Виола замерла, глядя на этот хлеб. Всегда, сколько она была в этой камере, ей, арестантке, приносили только чёрный хлеб. Это было логично, а вот то, что она видела перед собой сейчас — нет. Девушка взяла булочку, ощущая тепло свежей выпечки. Провела пальцем по шву, и нащупала… надрез. В серых глазах мелькнул холодный блеск. Виола разломила её пополам. Внутри был спрятан маленький, сложенный в несколько раз, кусочек бумаги. Шпионка аккуратно вытащила и развернула. Увидев серую бумагу из служебной тетради надзирателей, порыв обвинить Громова в глупости был смыт неожиданной для неё самой… радостью, что он не задержан и цел. Вернув булочку на поднос, она прочитала записку, написанную торопливым, нервным почерком: «Шпионка, не знаю, что ты там сделала наговорила государю, но похоже, ты меня спасла. Дворцовым на допросе я повторял, что ничего не знаю, и им было велено отпустить. Сказали «пока что». И временно перевели работать с бумажками. Но если меня это почти не коснулось, то в блоке уже второй день полный ад. Тотальная проверка, полная смена протоколов, допрашивают весь состав на предмет любых нарушений, хотя про тебя не говорят. Наши все ходят по струнке. И ещё, появилась охрана из дворца, по одному дежурят у входа в этот коридор. Сменяются, но не уходят. К тебе теперь не попасть. Г.» Виола перечитала записку несколько раз. Проверка в блоке, допросы, новые порядки. Значит Яков, увидев следы гнили собственной системы, начал чистку… Но почему он сделал так, как я его просила? Яков точно понял, что капитан причастен к нападению, но всё равно его не тронул. И зная Его Превосходительство, я уверена, наказание будет. Просто позже и жестче. Виола разорвала записку на мелкие кусочки и смыла в унитаз, убедившись, что ни одного обрывка не осталось. После её взгляд переместился на последнюю улику успешной её связи с миром — белый хлеб, разорванный на две части. Оставить его так было бы подозрительно, выкидывать — глупо. Она подошла к подносу, взяла мягкую, теплую, хоть и разорванную булочку, и съела, понимая, что теперь, чтобы не вызвать подозрение, ей придется есть и каждую последующую. Но даже несмотря на это, остальную еду девушка возвращала нетронутой. Голодовка продолжалась. И Виола ждала, что хоть кто-нибудь придёт. Она прислушивалась к звукам коридора. Иногда — далёкие шаги. Иногда — приглушённые голоса. Прислоняясь ухом к двери, она могла разобрать обрывки разговоров охраны. Но никто не заходил. На третий день она почувствовала, что силы покидают её. Тогда она вдруг подумала о дне, о котором не вспоминала десять лет. Сама не заметив, она провалилась в воспоминание… …Ей было семнадцать. Зал Клятвы во дворце Короля Берии был огромным, давящим, роскошным. Высокий потолок, алая ковровая дорожка, золотые канделябры. Высокие стрельчатые окна пропускали холодный, рассеянный утренний свет, и на мраморном полу, выложенном гербом Берии — золотой лис с кинжалом остриём вниз — перемещались длинные тени ключевых представителей внешней разведки. По бокам тянулись колонны, каждая из которых была украшена гербами берийских провинций. А в конце зала, на возвышении, стоял трон. И на троне — король. Двенадцать кадетов последнего курса — юноши и девушки, воспитанные Центром, прошедшие годы подготовки — застыли по стойке смирно одним ровным рядом напротив возвышения. Синие мундиры кадетов сидели идеально, сапоги были начищены до зеркального блеска. В официальных документах значилось «высший выпуск школы государственной безопасности», но в этом зале все знали правду. Это был выпуск шпионов. Она стояла ближе к краю шеренги. Такой же парадный синий мундир, юбка до колен, высокие сапоги. Её длинные тёмные волосы уложены в аккуратную косу, которая покоилась на плече девушки. Как и все, она смотрела вперёд, туда, где на возвышении стоял трон. И чувствовала, как под рёбрами всё сжималось. После присяги они станут частью великого дела. Их жизнь, навыки, тела и ум навсегда перестанут принадлежать только им. Они полностью и безвозвратно потеряют возможность отступить назад. Отдадут себя Родине. Разведке. Королю. И никогда их жизнь не будет более ценной и нужной, чем в их будущей службе. — Кадеты высшего курса, — произнёс глава внешней разведки. На его погонах тускло блеснули генеральские звёзды, а его голос разнёсся по залу. — Шаг вперёд для принесения клятвы! Они двинулись, синхронно ступив на алый ковёр перед возвышением. Взгляд короля опустился вниз, проходя по лицам кадетов не задерживаясь. Когда он дошёл до Виолы, она почувствовала, как напряглась каждая мышца, и заставила себя расслабиться. А его взгляд уже скользнул к следующему. — Клянётесь ли вы служить Берии верой и правдой, до последней капли крови, до последнего вздоха? — гордо произнёс генерал. — Клянётесь ли вы быть продолжением Берии, как бы далеко вы ни находились, кем бы вы не были? Клянётесь ли вы следовать приказу и никогда не сдаваться никакой слабости? Бывшие кадеты, сыны и дочери Берии, юные агенты внешней разведки, теперь принесут пользу своей стране. И их судьбы им больше никогда не будут принадлежать. — Клянусь! — молодые голоса прозвучали громко, уверенно, чётко. Глава разведки дал знак опуститься перед королём. Звук был почти синхронным — двадцать четыре удара коленей об алый ковёр. Они держали спину прямо, руки опущены по бокам. Заиграли трубы. Торжественные звуки поплыли под высокими сводами, заполняя пространство особой вибрацией, которая отдавалась в их позвоночнике и зубах. Запах ладана стал гуще. Король поднялся с трона и неспешно, ступень за ступенью, спустился, подходя к первому кадету в их шеренге. Один за другим юноши и девушки склоняли головы перед королём, целовали перстень на его руке. Тяжелая кисть ложилась на их макушку, принимая присягу. После чего он переходил дальше. Когда король остановился перед ней, девушка подняла голову. Его светлые глаза, хитрые и привыкшие к поклонению, опустились на неё. Он протянул руку. На пальце короля сверкнуло золотое кольцо с рубиновым камнем и высеченным гербом. Она прикоснулась губами к камню на его кольце. И холод рубина коснулся теплоты её губ. Всё её существо сжалось в этот момент — она действительно стала частью чего-то значимого, её жизнь впредь обретала и цель, и ценность. Его рука легла на голову девушки — тяжёлая, тёплая. Секунда. И он отпустил. Король отошёл от неё к следующему шпиону. С этого момента служба станет всей их жизнью. Их воздухом. Откажись они от неё — и шпионы должны задохнуться. И если не сами, то с помощью. Воспоминание, поглотившее её целиком растворилось и… …Её глаза открылись. Виола стояла на коленях в своей камере под дворцом Веласки перед пустой стеной. Колени слегка болели от бетонного пола. Она медленно выдохнула, приводя себя в чувство и повернула голову. Яков стоял у закрытой двери и смотрел на неё. На её позу. На её лицо, когда она осознала, что он здесь. Шпионка отвела взгляд и медленно поднялась, чувствуя, как затекли ноги, как в висках стучит пульс от слабости и голода. Он был первым человеком за три дня. Но первым чувством была не радость. Не благодарность. Не трепет. Напротив — при виде него внутри всё вновь начало вскипать. Хотелось выплеснуть в его спокойное, холодное лицо всё, что накопилось за эти дни. Ты лишил всего, что у меня было! Родины! Долга! Имени! Украл право умереть с честью! Ты сделал меня предателем! Сдержав этот порыв, она села на койку, не проронив ни слова. Не давая ему ничего. Но продолжая чувствовать на себе внимание его тёмных глаз. — Прекрати устраивать сцены, Виола. Она не шелохнулась. — Прекрати искать лазейки, ты не в том положении. И это не сработает со мной. Виола медленно подняла на него взгляд. Сцены? Он называет это сценами? Он отрезал меня от мира, объявил мёртвой, вырвал у меня всё, а я — устраиваю сцены? — Если вы считаете, что я устраиваю сцены, Ваше Превосходительство, дверь там, — она протянула руку в сторону выхода. — Я не хочу вас видеть. Никогда. Яков не двинулся с места. Но больше не могла она — вся её суть билась в конвульсиях и выла от боли. Виола отвернулась от него, легла на койку лицом к стене. Схватила и сжала края рукавов с такой силой, что швы затрещали. Он не имел права. Не имел права выкорчёвывать из неё то, что было её основой. Но он вырвал это с мясом, как вырывают кости из живого тела, как вытягивают слои мышц, пока человек ещё дышит. Она услышала, как он сделал шаг ближе. Его дыхание, его жар, его присутствие рядом. Она сжимала рукава сильнее, сжимала зубы, чтобы сдержать жгущие изнутри слёзы. Сейчас, если я повернусь, этот танец на лезвии продолжится. И он снова будет делать, что захочет, пока ему не надоест. Или я этого не сделаю — тогда он уйдёт и всё может закончиться. Яков стоял, глядя на её спину. На то, как напряжены её плечи. Казалось, сейчас он тоже принимал решение. Но за себя Виола выбрала: Пусть будет «или»… что бы там ни было. Она не повернулась. Девушка услышала, как Яков развернулся. Шаги. Дверь открылась. Он переступил порог. И она закрылась. Не было никакого «до следующего раза, Виола». Вероятно, это была их последняя встреча. Она осталась одна. И тогда её прорвало. Горько, взахлёб, уткнувшись лицом в ладони, сжимаясь в маленький, трясущийся комок, она разрыдалась. Слёзы хлынули горячим потоком, разрывая саднившее горло. Он разрушил весь её мир. И оставил её с этим одну. Как и должен был. Она плакала долго. Пока судорожные всхлипы не прекратились, и слёзы не кончились. Виола заснула от слабости, провалившись в темноту без снов.

***

Пробуждение было странным. Сначала она не поняла, что это. Не звон в ушах от слёз и голода, который был на фоне. А какой-то странный, незнакомый шум, который не вписывался в привычную картину допросного блока. Что-то металлическое, скрежещущее со стороны её двери. Что-то происходило. Что-то странное. Она села на койке, чувствуя, как дыхание участилось, а сердце ринулось галопом. Резкий, взвизгивающий звук. И дверь дёрнулась, начав медленно отходить в сторону, отделяясь от петель. За ней Виола увидела коридор. Двое из личной дворцовой стражи Его Превосходительства наблюдали за этим процессом. Рабочие снимали дверь и оттаскивали её к противоположной стене коридора. Рядом стоял пожилой комендант в серо-синей форме тюремного надзирателя, отдавая приказы, указывая куда-то в сторону. Рабочие отошли, их голоса раздавались откуда-то вне зоны видимости. В один момент звук их шагов стал непомерно тяжелым, и рабочие появились в проёме, удерживая новую дверь. Тяжёлую, массивную, чёрную. Металл блёскнул в свете коридора. Она была толще старой, без глазка, без отсека для еды. Только маленькое круглое отверстие внизу, справа, сейчас закрытое. Виола вскочила, голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Один из дворцовых, заметив движение в камере, поднял руку — жест, не позволяющий приближаться. Шпионка остановилась, наблюдая за каждым присутствующим, пытаясь понять в чём смысл этой замены. Новую дверь рабочие закрепили в проёме, проверили петли. Комендант кивнул — и дверь прикрыли. Она ждала, что её запрут. Щелчок замка. Поворот ключа. Или звук засова. Но не было ничего. Будто дверь не закрывали вовсе. Она ждала ещё. Ни звука. Виола подошла ближе. Провела ладонью по гладкому металлу, толкнула. Дверь не открылась. Навалилась плечом, вкладывая всю тяжесть тела — никак. Но она же не слышала, как её заперли! Она прильнула ухом к холодному металлу. И услышала… ничего. Там, за дверью, должны быть рабочие, комендант, дворцовая стража. Там должен быть звук шагов, голосов, лязг инструментов. Она должна была слышать их. Но дверь не пропускала ни единого звука. Ни единого чёртового живого звука! Стало страшно. По-настоящему страшно. — Откройте! — её голос в мгновение сорвался на крик. Но он ушёл в пустоту, оставляя с ней только её собственное охрипшее дыхание. Она заколотила кулаками по двери, с силой. Кисти загорели от боли, но она продолжала. Металл глухо отзывался, но звук не шёл дальше — он оставался внутри, в её камере, запертый вместе с ней. Виола опустилась на колени, провела руками по низу двери. Внизу, справа, было небольшое, круглое отверстие — закрытое металлической заслонкой. Она провела пальцами по нему, попыталась надавить, сдвинуть — и вновь ничего не вышло. Она пыталась понять его назначение, отчаянно перебирая варианты: Для передачи еды слишком маленькое, а вентиляция и так есть на потолке. Тогда для чего оно? Она прижалась к двери, осев на бетонный пол. Дышала часто, поверхностно, не в силах выровнять дыхание. В груди стало тесно, она вцепилась в грубую ткань робы. И пыталась понять — почему он приказал заменить дверь? Зачем он сделал именно это? Тогда, в его последний визит, она выбрала «или». А что выбрал Яков? Быть может это был его завершающий ход? Он нашёл её предел. И решил шагнуть за него.