Предел

Виола всегда выживала за счёт информации. Лица, маршруты, документы, пространство — её мир состоял из деталей, за которые можно было зацепиться, проанализировать, использовать. И Яков ударил именно в это. Ни единого звука из-за пределов этой коробки не просачивалось внутрь. Собственное дыхание, шорох робы, когда она двигалась — каждый звук, который она производила, становился преувеличенным её собственным восприятием. Адреналин, ударивший в кровь после появления новой двери обострил слух, и теперь тишина ощущалась втрое сильнее. Виола сидела у противоположной стены и смотрела на чёрный металл. Без глазка для охраны. Без отсека для передачи еды. Только это маленькое круглое отверстие внизу, справа, закрытое металлической заслонкой. Для чего оно? Что он задумал? Или просто запер меня так, чтобы я умерла без еды и воды? На него не похоже. Время растягивалось в бесконечную нить ожидания неизвестного. И множество вопросов пока не находили ответов. Клац. Виола подняла голову. Звук был тихим, но отчётливым. Он донёсся от того самого круглого отверстия, которое она так и не смогла открыть. Она замерла, прислушиваясь. И следом за ним услышала другой звук. Ш-ш-ш-ш… — почти неуловимое шипение просачивалось из той же части двери. Инстинктивно Виола сделала вдох и сладковато-химический запах обволок её обоняние и спустился в лёгкие. Сердце заколотилось быстро, отдаваясь глухим, частым стуком в ушах. Виола зажала нос и рот. Вскочила, опираясь о стену. Двухдневный отказ от еды, её манипуляция, сказался только на ней, лишив сил. Это какой-то газ из отверстия! Виола, не дыша, бросилась к двери. На втором шагу стены будто сделали пол оборота вокруг неё. Ещё шаг и колени подогнулись. Она рухнула на четвереньки, схватив ртом отравленный воздух. Девушка поползла к двери, вновь не позволяя себе дышать. Закрыть отверстие. Быстрее… Нужно заткнуть… Но газ уже проник внутрь, захватывая её тело. Зрение расплывалось, стены теряли чёткость, хотя она всё ещё пыталась сопротивляться. Колени дрожали, руки подкосились, и она упала на пол, теряя сознание. Только не это. И наступила тьма. … Виола очнулась на койке. Лежала на спине. Голова на тонком валике. Тусклый свет лампочки под решёткой освещал потолок и эти пустые серо-зеленые стены. Сначала она не понимала, как оказалась на кровати. Кто-то заходил. В газе было что-то седативное? Она осторожно дышала. Но воздух в камере снова был обычным. Виола села, чувствуя головокружение и дурноту. И не могла не заметить… Во рту был странный, металлический привкус, а её горло саднило, будто в него что-то вставляли. Она провела языком по внутренней стороне щеки, по нёбу — никаких повреждений. Но странное ощущение осталось. Они кормили меня через что-то, пока я спала. Горячий гнев поднялся из груди. Он сделал это. Он приказал делать это! Потом её взгляд упал на закатанный рукав. На сгибе локтя маленький красный след. Дыхание перехватило. Пока она была без сознания, ей ввели что-то внутривенно. И сейчас ей не было плохо. Напротив. Тогда что ей ввели? Питательные растворы? Витамины? Виола сжала зубы до скрежета. Он не просто запер её. Он приказал кормить насильно, пока она без сознания — чтобы девушка больше не пыталась использовать голодовку в качестве лазейки. Она соскользнула с койки и прошла к двери. Рядом стояли несколько фляг с водой, новые средства гигиены и дополнительная, аккуратно сложенная, серая роба. Виола, тяжело дыша, смотрела на это. Внутри всё кипело — гнев и страх смешались с унижением. Вся эта расстановка, говорила: он не даст ей умереть. Не даст управлять его решениями. И не даст выбирать самой. Присев у двери, она провела пальцами по гладким краям отверстия. Пыталась найти хоть какую-то возможность его заблокировать, если это снова повторится. Но со стороны камеры помешать задвижке открыться оказалось невозможно. Тогда Виола разодрала подушку с кровати. Скрутила из ткани плотный жгут, заполнив для объема жёстким наполнителем. Опустилась на колени перед дверью и заткнула жгутом отверстие. Она вжимала его изо всех сил, создавая преграду, но оно совершенно не держалось. И закрепить было нечем. Газ подавался после щелчка. Значит, если они повторят это снова, то я услышу звук и должна успеть заткнуть отверстие. Мне придется держать жгут самой. Весь день она была напряжена. Не знала что будет дальше и будет ли хоть что-то. А потом — щелчок. И газ пошёл. Она рванула к двери. Сунула жгут. Придавила руками. Сладковатый запах ударил в ноздри. Она задержала дыхание и вжала еще сильнее. Если прошло немного, это не страшно… Но перед глазами снова поплыли чёрные точки. Нет!.. Газ просачивался через ткань, через малейшие зазоры, и уже проникал в лёгкие. И Виола вновь провалилась во тьму. Когда проснулась на койке, под её головой лежала новая подушка. Чёрт, — она села чувствуя, как голова кружится, а во рту вновь тот же металлический привкус. Она понимала, её кормят как буйную или больную, вероятно через трубку. Это было неприятно. Но не сам механизм пугал, а то, что это было сделано намеренно так, чтобы она ни с кем не смогла контактировать. Она сжала руки в кулаки. — Я придумаю что-то ещё. На следующий день она сняла наволочку с новой подушки. Намочила её водой из фляги. Влажная материя должна была задержать газ ненадолго, позволить ей продержаться, после того, как раздастся этот противный звук. Снова он: Клац. Виола прижала мокрую ткань к лицу. Задержала дыхание. И считала секунды: Один. Два. Три. Четыре. Пять. Кажется, в этот раз она действительно держалась дольше. Это сработало? Ещё немного. Ещё… Всё указывало на то, что Виола сможет продержаться до тех пор, пока они не откроют дверь, пока она не увидит свет из коридора, пока не увидит их. Но потом… накатила слабость. Нет!.. Ей только казалось, что она может это побороть. Ткань выскользнула из ослабевших пальцев, и она снова почувствовала этот тошнотворный приторно-сладкий запах. И тьма повторилась вновь. Когда Виола очнулась, она пробовала снова. И снова. И снова. И если Яков Бролдов хочет ее сломать отсутствием контакта, данных и изоляцией — она ему этого не даст. Виола стащила матрас с койки и перенесла в дальний угол камеры, туда, где, по её расчётам, газ должен был добираться дольше и скапливаться медленнее. Клац. Волосы на руках каждый раз вставали дыбом от звука и следующего за ним шипения. Спрятавшись за своей баррикадой, она прижала подготовленную мокрую тряпку к лицу, не дыша. Но газ всё равно проходил. И она снова проваливалась в сон. Она ни разу не увидела, как в камеру заходят люди. Не почувствовала, как её поднимают, переносят, кормят. Ничего не приносило результата. И единственное, что оставалось с ней неизменно — эта чёртова тишина. Следующие дни она провела экспериментируя. Пыталась определить, тяжелее газ или легче воздуха, чтобы найти место, где его концентрация была минимальной. Вставала на койку, чтобы быть выше. Ложилась на пол, чтобы быть ниже. Анализировала, считала, проверяла, перепроверяла. Но услышав «клац» и шипение, сладковатый газ заполнял камеру полностью, равномерно, не оставляя ей шансов. Она засекала время от щелчка заслонки до появления запаха. От запаха до головокружения. От головокружения до полной потери сознания. Очнувшись, она перебирала в уме: От щелчка до запаха проходит двадцать секунд. От запаха до слабости — около минуты. От слабости до провала — ещё тридцать. Потом она пыталась понять, сколько длится сон. Оставила лужицу воды на полу до того, как подадут газ — и проснувшись сразу проверила насколько та уменьшилась. Сделала то же самое после. Засекла. Сравнила. Около часа. Газ подавали примерно в одно и то же время раз в сутки. Она замирала, когда слышала этот проклятый «клац», и паника поднималась из живота. И каждый раз, несмотря на все попытки бороться, Виола проигрывала. Она не могла контролировать то, что решал он. Время в этой камере потеряло привычную структуру, превратилось в нечто тягучее. Оно дышало вместе с ней, заполняло пространство, и делало каждый новый день тяжелее. События крутились по кругу. И не менялись. Щелчок. Газ. Пробуждение. След от иглы. Снова газ. Снова пробуждение. Снова след. Чёрная дверь была глухой, как стена. И всё, что оставалось Виоле в этом новом мире — она сама. Тишина стала её постоянным спутником. Тяжёлым, давящим, неотступным. Тогда она перестала себе запрещать и начала говорить вслух. Ненавидела то, что ей приходится это делать, чтобы слышать хоть что-то. — Я обхожу камеру по кругу за шестнадцать шагов, — произнесла она, когда в очередной раз прошла несколько кругов. — Длина моего шага около семидесяти сантиметров. Один круг — примерно одиннадцать метров. Она остановилась по центру камеры и, удерживая ноги прямо, низко наклонилась, растягивая мышцы спины и ягодиц. Её распущенные волосы коснулись пола, и Виола нагнулась ещё ниже. — Девяносто кругов — почти километр. За день я делаю около трёхста. Если бы я была на свободе, смогла бы дойти до архива Мордепа и вернуться обратно, заскочив в пекарню при дворце, — проговорила она, растягиваясь. Счёт помогал мыслям находиться под контролем. Но внутри она чувствовала, как тихое, ледяное отчаяние, которое она старалась не замечать, начинало сжимать грудную клетку. И что же ей оставалось? Могла ли она сбежать из ощущения абсолютной изоляции? Да. Могла. Она закрывала глаза и уходила. В лабиринт памяти. Это был единственный способ избежать пустоты в этой камере. Лабиринт оставался местом, где контроль был на её стороне. Бесконечные коридоры, стеллажи с папками, комнаты, которые она создавала сама — и которые подчинялись только ей. Она могла закрыть глаза и восстановить любой маршрут, любой код, любое лицо. Виола оставалась там надолго. Открывала комнату за комнатой. Перебирала дела, вспоминала голоса, восстанавливала разговоры. В коробках с картами рассматривала точки соприкосновения с её связными в Веласке, линию фронта на момент её ареста, маршруты перевозки армейских снарядов, которые она добыла по заданию, передав своей разведке. Листала лично составленные досье на людей, с которыми она работала в Веласке. Глеба Ивановича с его вечной бюрократической тревогой, но который не мог заметить крота под носом. Девушки из комнаты отдыха, их смех на перерывах и вечерних посиделках. Виола вспоминала каждую деталь, уходя всё дальше в прошлое, проверяя себя, убеждаясь, что её ум всё ещё работает. В самой же камере она пыталась заполнить дни действиями, создавая рутину. Девушка делала растяжку и упражнения. Тренировала память, шифровала и дешифровала всё, что могла вспомнить, чтобы не дать своему уму застыть. Но к концу третьей недели случился первый срыв. Виола стояла посреди камеры, сжимая в руках пустую флягу после того, как помыла голову и постирала робу, и смотрела на дверь. Чёрную, глухую, непроницаемую. Зачем она вообще это делала? Зачем пыталась жить? И, что её ждало в дальнейшем, если она никогда не увидит, как открывается камера? С размаху она швырнула пустую флягу в дверь. Расколовшись вдребезги, стекло разлетелось в стороны. — Яков Бролдов! Ты чёртов дьявол! — прокричала она, задрав голову. — Услышь меня! Она схватила ещё одну флягу, наполовину полную, и замахнулась. Но осознание возможных последствий скрутило её мышцы, заставив остановиться. Виола сжала горлышко сильнее и опустила руку. Нельзя… Если он решит, что я лишаю себя воды, что тогда он снова придумает? Проходили дни, и даже в Лабиринте она начинала ощущать, как что-то меняется. В дальних коридорах, которые соединяли уголки её старой памяти, стало темнее, чем обычно. Это невозможно было не заметить. А в один из дней и в самом начале лабиринта произошло изменение. На гладком полированном паркете при входе появился серый бетон. Маленький островок, всего размером с ладонь — но он был. Позднее, проверяя материалы трехлетней давности из одного островного княжества, в котором она служила под прикрытием, Виола обнаружила, что дверь Архива приоткрыта. Все комнаты Лабиринта всегда должны быть закрыты и подписаны. Это нерушимые правила хранения информации в подобном ментальном пространстве. Виола подошла ближе и потянула за ручку, распахнув дверь полностью. И вместо Архива она увидела… стену. Серо-зеленую. Девушка замерла, чувствуя, как внутри всё холодеет, как дыхание застревает в груди не в силах прорваться. Пространство изменялось. И она не имела к этому отношения. Камера проникала внутрь её разума, разрушая единственную броню. Попытки починить приводили лишь к тому, что она находила в нём новые пробрешины. Но единственным её шансом спастись в полной изоляции оставалось — продолжать чинить это место, в то время как реальность продолжала его разрушать. Газ, который пускался в камеру ежедневно, уже не вызывал в ней того ужаса. Потому что это было единственное событие, которое нарушало бесконечно давящую тишину. Она просто ждала. И когда слышала мучительный «клац» — она закрывала глаза и позволяла себе провалиться в темноту. Но каждый раз она теряла сознание на полу, подальше от кровати. Не только потому что желала доставить им трудностей — хотя и это было важно. Но и потому что только после пробуждения, оказавшись на койке с металлическим привкусом во рту и следом от иглы на руке, она понимала — им пришлось быть здесь на мгновения дольше. И она была не одна хоть какое-то время, даже унизительное. И спустя время Виола начала сомневаться, что Яков вообще помнит о ней. Эта мысль была страшнее всего. Она отгоняла её, но с каждым днём, мысль становилась более реальной. Виола вспоминала его лицо. То как его тёмные глаза смотрели на неё. Как его пальцы скользили по её шее. Как он был близко, так близко, что она чувствовала его тепло и дыхание. И его низкий, спокойный голос, когда он говорил ей жестокие вещи. Яков должен был вернуться — ей это было нужно. Потому что он единственный, кто мог сломать эту стену. Она ненавидела его за эту власть, но теперь нуждалась в ней больше всего. И даже если бы он пришёл её уничтожить — это было бы лучше, чем ничего. Тем временем лабиринт памяти продолжал меняться. Некоторые двери, которые раньше открывались легко, теперь не поддавались. Она нажимала на ручку, толкала плечом, но дверь оставалась закрытой, как будто кто-то запер её изнутри. Возможно это просто усталость, и её мозг начинает искажать её самую прочную конструкцию, возведённую ещё со времён учёбы в Центре. А возможно потому что насколько бы ты не была сильна, изоляция всё равно ломает. Проходя мимо Зала Клятвы во Дворце короля, Виола увидела — дверь распахнута настежь. Она замерла на пороге. Воздух вокруг казался неподвижным, разреженным. Её мышцы дрогнули, почувствовав, как паника поднимается из глубины. Виола сделала напряжённый вдох и шагнула внутрь. В конце зала, напротив возвышения, стояла тёмная, неподвижная фигура спиной к ней, и смотрела на пустой золочённый трон. Его не должно быть здесь! Фигура обернулась в её сторону. Тимофей Карин. Отец зацепился за неё мутным, пьяным взглядом, криво усмехнулся и резко двинулся. Виола метнулась на выход из зала. Она бежала по коридорам Лабиринта, чувствуя как её ноги будто стали короче, а она сама меньше. А за её спиной раздавались шаги. Широкие. Тяжёлые. Злые. Она знала этот звук. Знала с детства стук сапог, когда отец возвращался пьяный и искал, на ком сорвать злость. Каждый удар каблука отдавался в позвоночнике, заставляя её сжиматься до боли. Но Виола не оборачивалась и бежала только быстрее. Она влетела в первую попавшуюся дверь. Захлопнула её за собой. Прижалась спиной к деревянной створке, тяжело дыша. И огляделась. Старая квартира в Берии из её детства. Та самая, где они жили с матерью. Та самая, в которую вернулся отец после семилетней миссии. Его шаги остановились прямо за дверью, а она всё ещё была прижата к ней спиной. Виола беззвучно отлипилась от двери. Отступила. Каждый шаг осторожный. Надо сейчас же спрятаться. Она открыла дверцу высокого шкафа и залезла внутрь, проскользнула вниз, где не было полок. Ткань маминых платьев скользнула по лицу — холодный, сухой шелест, от которого мурашки побежали по спине. Отцовское зимнее пальто грубо коснулось щеки. Виола забилась в самый тёмный угол и прижала колени к груди. Через щель в створках она видела как ручка медленно опустилась и девушка спряталась глубже. Скрип петель. Шаг. Он зашёл. — Куда опять спряталась? — хриплый голос отца имел ту опасную ноту, от которой всё холодело внутри. Он поднял голос: — Вылезай! Виола прижалась спиной к стенке шкафа. Колени дрожали. Доски жалобно проскуливали под ним, когда он обходил комнату. Пока наконец не остановился рядом. Запах перегара просочился в шкаф. Она задержала дыхание. Его рука рванула створку. Дверца распахнулась, и холодный свет ударил в глаза. Она не видела его лица — лишь блик глаз и занесённую для удара руку. Она выскользнула в сторону от него и рванула прочь. Через дверь — в коридор. Стеллажи с документами, стоявшие вдоль стен, сдвинулись ближе друг к другу, создавая тёмный, узкий проход. Она бежала быстро, цепляясь за края полок, пытаясь найти выход. Выбравшись, Виола вынырнула из Лабиринта резко, с судорожным вздохом, чувствуя как холодный пот стекает по спине. Лабиринт больше не был безопасен. Она чувствовала, как её собственный ум начинает предавать её. Как стены её убежища начинают рушиться. Как тьма, которую она всю жизнь держала запертой, начинает вырываться наружу. Она поняла, что Яков сделал с ней. Он не просто запер её в одиночестве. Он запер её с самой собой. Яков ломал её последнюю опору. И теперь у неё не было убежища. Ни снаружи, ни внутри. На шестой неделе изоляции она перестала заходить в Лабиринт памяти. Он заполнился густой, непроницаемой тьмой, заполненной её собственными демонами. И в этом состоянии, сунься она — они бы её поглотили. Виола заменила это время дыхательными практиками, ходила по камере, считая круги, делала упражнения, пока мышцы не начинали гореть. И ждала единственное событие в этом аду — щелчок заслонки, шипение и тьму. Ведь только это означало, что мир снаружи существует. Но тишина между этими событиями становилась невыносимой. Вызывая физический, почти животный страх. Когда она просыпалась и слышала только собственное дыхание — её сердце начинало биться быстрее. Когда она непрерывно смотрела на дверь — воздух застревал в лёгких, и она хватала ртом пустоту, задыхаясь. Виола пыталась объяснить себе это чувство: — Это просто реакция на сенсорную депривацию, — говорила она себе. — Это нормально. Это физиология. Это не значит, что я схожу с ума. Но страх не уходил. Он становился сильнее с каждым днём, с каждой минутой, с каждой секундой в этой камере. В очередной день она сидела возле кровати, выполняя в уме ежедневное упражнение по дешифровке одного стихотворения, которое вчера зашифровала. И тогда она услышала звук. Не заслонка. Не шипение. Она слышала его раньше. Замок щёлкнул, и засов отошёл в сторону. Дверь открывалась медленно, но легко. А Виола не была готова поверить самой себе. Из коридора хлынул жёлтый свет. Она не видела его два месяца. Дорожка света дотронулась до её фигуры сидящей на полу и её лица. Девушка слегка зажмурилась, прикрыла глаза ладонью, пытаясь защититься. Но и взгляд отвести не могла. В проёме стоял чёрный силуэт на фоне света. По его росту, фигуре, плечам, тому как он стоял она понимала — это он. Или это просто её воображение? Но Яков стоял в дверях. Реальный. Настоящий. Она не могла говорить. Не могла двигаться. Только смотрела на него, и внутри что-то дрогнуло. Слишком много всего накопилось внутри к этому дню — страх, ненависть, тоска, надежда, отчаяние. Всё смешалось в один горячий, болезненный ком, который застрял у неё глубоко внутри. А потом он сделал шаг вперёд.