Невидимые мальчики

ЗИК       Лучше всех препарированная на занятии мышь ничуть не мешает мне чувствовать себя самым большим неудачником во всей биологической лаборатории.       Когда звенит звонок, Чарли Рот соскакивает со стула и хватает рюкзак. — До скорого, чувак. — Но мистер Капальди нас ещё не отпустил, — шепчу я.       Чарли лишь фыркает, проходит мимо Капальди, гордо задрав подбородок, и пинком огромного кеда открывает раздвижную дверь. — Урок окончен, — говорит мистер Капальди, делая вид, будто он всё ещё контролирует ситуацию. — Если только вы закончили мыть оборудование. Это я тебе, Кейд. Педро, подними это, пожалуйста. Эмбер, телефон убери, пока не выйдешь.       Наверное, я единственный, кто его вообще слышит. В школе действует правило — никаких телефонов в течение дня, поэтому звонок в три часа означает не просто «домой». Почти все выхватывают телефоны, зомбированно прокручивая ленты, хватают рюкзаки и как в замедленной съёмке вслепую бредут к двери. Эмбер и Пьера хихикают над чем-то из своей ленты. Рейзор утыкается в видео с футбольными моментами и врезается в стол на пути к выходу. Не уверен, что он вообще это заметил. — Всё в порядке, Зик? — спрашивает мистер Капальди, вытирая доску.       Я дожидаюсь, пока все уйдут. Ненавижу говорить при людях. — Я просто хотел извиниться, сэр. Я плохо справился с Чарли.       Мистер Капальди резко оборачивается. — Что ты имеешь в виду?       Ладони влажные, пальцы сцеплены, терзают друг друга. — Ну, я пытался вовлечь его в препарирование, объяснял, зачем мы это делаем, но ему было всё равно, и он хотел, чтобы я сделал всё сам. Простите. Я правда старался.       Лоб мистера Капальди морщится — это у него вроде улыбки, я знаю, потому что он делал то же самое, когда я получил грамоту на региональной олимпиаде по химии в прошлом году. — Зик, я не ожидал, что ты будешь учить Чарли Рота. Это моя работа. Мне нужно было, чтобы ты просто на него хорошо влиял. Если он просто сидел и ничего не делал — уже прогресс. — Он замечает, как я терзаю свои руки. Будь я посильнее, уже бы оторвал себе большой палец. — Ты отлично справился, — добавляет он.       Сразу приходит облегчение. Руки расслабляются, большой палец благодарно возвращается на место. — Хорошо. Я просто не хотел вас подвести.       Мистер Капальди смотрит на меня, будто на мышь, которую ещё не успел препарировать. — Зик, ты мой лучший ученик. Уверен, ты меня не подведёшь. А теперь марш. Ты ведь подросток — где-то поблизости точно есть телефон, в который тебе нужно уставиться.       В коридоре меня ждут Джереми и Педро. Педро смотрит на телефоне прохождение Grand Theft Auto . Джереми держит свои бледные руки над железными перилами. — Работаю над загаром, — говорит он. — Ты слишком бледный, чтобы загорать, — отвечаю я. — Просто покроешься ещё большим количеством веснушек. — Я даже на это согласен, — вздыхает Джереми. — Если бы руки стали одной большой коричневой веснушкой — хоть потемнел бы немного. А сейчас я выгляжу как Белый ходок. — С анемией, — добавляет Педро, не отрываясь от экрана. — И с нехваткой витамина B, — вставляю я. — Как хорошо, что у меня есть друзья, — ворчит Джереми.       Мы спускаемся вниз, к выходу из школы. Когда подходим к широкой лестнице, ведущей на улицу, Педро толкает меня локтем. — Смотри. Сабрина Сефтон. Кажется, она тебя ждёт.       Я оглядываюсь. Сабрина стоит под эвкалиптом у подножия лестницы, запихивает что-то в рюкзак, а её светлый хвостик подпрыгивает на лопатках. — Может, кого угодно, — говорю я, но в тот же момент Сабрина замечает меня и отчаянно машет рукой. — Нет, чувак, точно тебя. Тебе повезло. — Чего ждёшь? — бормочет Джереми. — Ты ей явно нравишься. Просто пригласи её.       Меня передёргивает. — Родители не хотят, чтобы я встречался с кем-то в одиннадцатом классе, — мгновенно говорю я. Это единственная защита, хоть это и ложь. — Нужно сосредоточиться на учёбе. Экзамены. — Экзамены, шмэкзамены, — бурчит Педро. — Ты единственный из нас, у кого есть шанс затащить хоть кого-нибудь в койку до выпуска. — Он трясёт своим животом. — Девчонки не строятся в очередь ради этого, или ради нашего Белого ходока. — Эй, ну зачем… — стонет Джереми, снова проверяя свои руки, будто они вдруг загорели за последние пять минут. — Но серьёзно, Зик, Педро прав. Действуй. Потом расскажешь. Мы будем жить твоими впечатлениями. — Зик! Эй! — зовёт Сабрина, когда мы подходим.       Я замедляюсь, и в тот же миг Педро с Джереми удирают. — Увидимся! — кричит Джереми, а Педро хохочет.       Вот сволочи. — Хотела тебя поймать, — говорит Сабрина, закидывая розовый рюкзак Roxy на плечо. — О, у тебя рубашка выдернута из брюк. — Ой, прости, — мямлю я, быстро заправляя её обратно. Сутулюсь ещё сильнее, чем обычно, чтобы скрыть подаренные половым созреванием мужские сиськи. — Что случилось?       Сабрина — как единорог. Самая умная девчонка в нашем классе, и при этом красивая, и как-то умудряется быть своей и среди ботанов и среди популярных. У меня так не выходит. Популярные обращаются со мной как со спортивным снарядом — чтобы пнуть. — Не знала, слышал ли ты новость — я только что узнала, выходя с биологии, — говорит Сабрина тоном офицера, докладывающего сводки с фронта. — Миссис Коллард уходит. Сегодня был её последний день. Ты в курсе?       В груди внезапно образовывается карстовый провал. — Что? Нет. Почему? — Какая-то работа на севере. Вроде бы всё очень неожиданно. Я просто хотела сказать — ведь мы с ней работали в дискуссионном клубе. — Чёрт. Это грустно. — Океанский бриз кажется ледяным. — Она ещё здесь? — Да, в кабинете. Только что видела ее. Иди, успеешь попрощаться. — Сабрина мягко подталкивает меня обратно к лестнице. — А, и я подписалась на тебя в Инсте, но не уверена, это твой актуальный аккаунт?       Я ненавижу соцсети. У меня только общий чат с Педро и Джереми — и этого общения мне выше крыши. — Да. Я тебя тоже добавил. — Просто у тебя нет ни одной фотографии. Вообще ни одной. — Я не люблю фотографироваться. Кому это интересно? — Девчонкам очень, уверяю тебя, — отвечает Сабрина, и её щёки тут же розовеют. Мои, наверное, уже бордовые. — Ладно, увидимся завтра на собрании по выпускному альбому. — Да, хорошего вечера, — бормочу я, махнув ей.       Как только она отворачивается, я со всех ног мчусь обратно по лестнице к кабинету миссис Коллард.       Я стучу в открытую дверь. Миссис Коллард замирает посреди упаковки книг в огромную коробку. Морщины расползаются, когда она улыбается. — А, вот и проблема, — говорит она. — Думала, когда же ты появишься.       Миссис Коллард — моя любимая учительница. Может, это и грустно признавать, но у каждого есть учитель, который нравится больше остальных (или хотя бы менше остальных раздражает), и для меня это она. Она руководит школьным дискуссионным клубом и в прошлом году преподавала у нас английский. Я люблю её за то, что она ругается — большинство учителей так не делают. И за то, что сказала: «Рэндольф Стоу , кусай локти!», когда прочитала мой рассказ по заданию. А ещё потому, что, когда читала моё стихотворение, положила руку мне на ладонь и сказала: «На бумаге ты совсем другой, молодой человек… в твоей голове больше, чем я думала».       Но главным образом я люблю её за то, что от неё исходит тепло — как от только что испечённого хлеба. — Вы правда уезжаете? — выдыхаю я. Не заметил, как запыхался.       Миссис Коллард театрально закатывает глаза. — Возвращаюсь в Карнарвон — черепа проламывать, — говорит она, снимая со стены карту языковых групп аборигенов. — Назначили туда какую-то зашуганную девчонку из Дэлкифа. Протянула две недели! Две! Им нужна я, чтобы всё поставить на место. Не волнуйся, любовь моя, мистер Мидер будет вести клуб.       Глаза сами наполняются слезами. Не знаю почему. — Вам обязательно ехать? — Да. Тем детям я нужнее, чем вам. — Ну… спасибо за всё, — быстро выдыхаю я. Горло жжёт. — Вы лучшая.       Миссис Коллард тянется через стол, берёт мою левую руку в обе свои, мягко поглаживает — тёмная кожа по оливковой. — Для меня это была честь, дорогой. И я буду следить за тобой. В тебе есть кое-что, мистер Калоджеро. И дело не в твоём мозге. В большом сердце. Вот что мне в тебе нравится, — говорит она и отпускает руку. Её глаза блестят. — Ладно, иди. И помни, что обещал, хорошо? — Что? — искренне не понимаю я. — Ты же сказал, сообщишь мне, когда эти нинтендовцы выпустят нормальных австралийских покемонов. Я говорила — начну играть, когда появится покемон-бунгарра.       Она громогласно хохочет, и я не могу не рассмеяться вместе с ней.       Всю дорогу до стоянки я вытираю глаза и злюсь на себя.Всего лишь какая-то учительница. Что со мной не так? Насколько же я тряпка, если это меня вообще задело? Возьми себя в руки!       Когда я плюхаюсь в машину рядом с мамой, кондиционер уже работает. Её чёрные блестящие волосы стянуты в тугой, нетерпеливый пучок, губы плотно сжаты. — Почему ты так задержался? — спрашивает она, быстро сканируя тёмными глазами моё лицо. — Джереми и Педро давно уже прошли. — Я заходил к миссис Коллард. Она возвращается в Карнарвон.       Мама включает задний ход. — Ты плакал? — Нет. Не знаю. Может, чуть-чуть. Просто расстроился, что она уезжает. — Какая глупость — расстраиваться из-за такого. — Мама цокает языком, будто я её раздражаю. — В следующий раз напиши, если опаздываешь. Мне нужно было заехать в «Ригтерс» по дороге домой, я бы это сделала, пока ждала тебя. — Извини. — Ты сегодня поговорил с мистером Капальди?       Кровь стынет в жилах. — Совсем забыл спросить. Извини. Завтра обязательно. — Нужно выяснить, стоит ли продолжать с биологией. Ты можешь взять ещё один предмет по математике. Если биология не нужна для поступления в университет, это просто трата времени. — Да, мам. Извини. Я спрошу завтра. — Ты очень способный, Зик. Одиннадцатый класс — не время расслабляться. — Я и не расслабляюсь. Просто давление огромное. Одиннадцатый класс выматывает. — Нет ничего, с чем ты бы не справился, — говорит мама, постукивая ногтями по рулю, пока мы ждём, когда регулировщицы с жезлами закончат переводить детей через Кафедрал-авеню. — Бог наградил тебя умом. Конечно, я тоже сделала всё, что могла. В утробе ты слушал только классическую музыку — психологи говорят, это развивает мозг младенца. И я кормила тебя грудью на год дольше, чем Робби. Всё это помогает.        Я слышал эту историю тысячу раз, но ей нравится напоминать. — Ты этого не помнишь, но я сделала это ради тебя. — Спасибо.       Я смотрю в окно, пока мы едем к супермаркету.       Хотелось бы создать для миссис Коллард покемона-бунгарру — как прощальный подарок. Но уже поздно. Может, и к лучшему. В первом фильме про покемонов учёные пытались создать идеальное существо — и всё пошло наперекосяк. Они хотели клонировать прекрасного легендарного Мью, но смогли вывести лишь бледную лабораторную копию — Мьюту, искусственного покемона в пробирке, серого и холодного. Мне всегда было жаль Мьюту. Созданный людьми, он был вынужден сражаться, хотя, наверное, просто хотел бродить на свободе, как озорной Мью.       Мы заходим в супермаркет. — Мне нужен мятный соус и красный лук, — говорит мама. — Мы сегодня ужинаем с семьёй Натали. Ну… — Она понижает голос, когда мимо быстро проходит миссис Грэм из цветочного магазина и кивает. — Если это вообще можно назвать семьёй. Старший брат Натали, Брэндон, вообще с ними не общается. Порвал все связи и уехал в Перт. — Мама поднимает брови. — Стыд и позор — позволить такому случиться! Семья всегда должна быть на первом месте. И какая же у него теперь жизнь? Полностью отрезан от родных. Это же не жизнь.       Я никогда не видел этого Брэндона, но мгновенно представляю парня, живущего в городе, которому плевать, что думают родители. Тело заливает волной восторга. А следом накатывает привычное ощущение вины. — Значит, я сегодня дома один? — стараюсь, чтобы голос не звучал слишком радостно. — Мы вернёмся часов в десять, — говорит мама, протискиваясь мимо мужчины с татуировками, чтобы достать с полки бутылку мятного соуса. — У тебя ведь куча учёбы, правда? — Куча, — мгновенно подтверждаю я.       Тело снова откликается лёгким возбуждением. Я наблюдаю, как тот татуированный мужчина тянется за бутылкой острого соуса, его бицепс напрягается, когда шершавые костяшки обхватывают стекло. Я непроизвольно прикусываю губу.       Целый вечер один. Идеально.       Каждому нужно как-то выпускать пар. Я не исключение. Чем ярче сияешь снаружи, тем темнее горишь внутри. *       Существует всеобщая, хоть и никем не признанная истина: если оставить подростка дома одного, он начнёт дрочить, едва машина родителей выедет со двора.       Так что вина лежит на моих родителях, когда они, уехав, через десять минут разворачиваются обратно.              Я заперся в папином кабинете, трусы спущены до щиколоток, лицо освещено голубоватым светом экрана ноутбука. Мужские стоны из порно заглушают привычный гул шин по гравию. Первый сигнал опасности — низкое урчание мотора «Монаро», заезжающего во двор.       Чёрт!       Я упираюсь босыми ногами в края белого пластикового стола и отталкиваюсь в кресле на колёсиках, чтобы успеть посмотреть в окно. Да, фары «Монаро» уже скользят по заднему двору. Они вернулись.       Я всё ещё обхватываю член рукой. Как будто касаюсь электрического забора, и высокое напряжение заставляет руку сжиматься и цепляться за провод. Шок взял верх.       Я снова упираюсь ногами в плитку и откатываю стул обратно в кабинет. Ноутбук светится синим, как те холодные кобальтовые лампочки, которые ставят в общественных туалетах, чтобы наркоманы не кололись. Я сгибаюсь пополам и натягиваю трусы. Ситуация серьёзная, но прикрыться больше нечем. Одежду я оставил в спальне. Один дома. Ситуация требовала наготы.       Двигатель глохнет; задний двор погружается во тьму. Чёрт возьми, нет времени закрывать все открытые вкладки с извращениями в браузере. Я захлопываю крышку ноутбука и несусь по коридору, сгорбившись, с голым торсом, в дырявых трусах с надписью «Бэтмен: Отважный и смелый», деформированных эрекцией. Натягиваю джинсовые шорты и футболку Pert Glory , которую папа подарил мне на шестнадцатилетие. В ней я всегда чувствую себя обманщиком. Я ничего не понимаю в футболе. Знаю, что однажды кто-то из моих многочисленных дядей будет допрашивать меня об одном из игроков, и я раскроюсь.       Раскроюсь. Как сейчас.       Я хватаю учебник со стола, бегу в гостиную и падаю на диван как раз в тот момент, когда ключ поворачивается в двери, ведущей из гаража в дом. —«…потому что они, чёрт возьми, не отступят», — бормочет мама через плечо, на секунду застывая в дверном проёме, прежде чем войти.       Я открываю учебник на первой попавшейся странице и поднимаю взгляд, словно она только что прервала мои занятия. —Это был быстрый ужин.       Мама кривится. —После всех усилий я забыла этот чёртов салат!       Она тянется к огромной стеклянной миске на кухонном столе, затем оглядывается на меня, всматривается очень внимательно, словно впервые меня видит. —Что это – Зик!       Стеклянная миска вылетает из её рук, переворачивается в воздухе и эффектно падает на плитку. В одно мгновение мамино чёрное платье художественно инкрустируется ярко-зелёным горошком и кусочками красного лука; миска с картофельным салатом разлетается вдребезги у её ног.       Мощный флуоресцентный свет на кухне ярко освещает выражение ужаса на её лице, которое я не до конца понимаю, пока папа не выходит из-под навеса позади неё, не смотрит на осколки стекла, на жену, а затем на меня и не говорит: «Зик, что ты делаешь со своим cazzo в таком состоянии?»       Кровь отливает от моего лица, и я опускаю взгляд на промежность. Я так спешил натянуть шорты, что забыл застегнуть ширинку: хотя, к счастью, прикрытый трусами, мой стояк торчит из-под шорт.       Моё лицо такое горячее, что кажется, от него идёт пар. Может быть, если я просто останусь неподвижным и не буду шевелиться, мои родители уйдут из чистого сострадания. Но она продолжает. —Как неловко, — говорит мама.       Я знаю, что она имеет в виду себя, а не меня.       Любая другая мать в такой ситуации поняла бы, насколько это унизительно для её сына. Её чёрные туфли на высоких каблуках осторожно обошли бы осколки стекла и отнесли бы её в спальню, где она могла бы переодеться во что-нибудь чистое. Она позволила бы мужу разобраться с этим деликатным моментом с его юным отпрыском и больше никогда об этом не упоминала бы.       Но моя мать — чудовище. Она цокает по кафелю, каждый стук громче и злее предыдущего, пока не нависает надо мной на диване, словно чёрная грозовая туча. —Зик… это отвратительно! — кричит она так близко, что я чувствую пряный аромат её духов.       Она щиплет меня за руку, почти до боли. Вот тут-то я и понимаю, как неловко, до дрожи в коленях, когда у тебя стояк, а тебя касается кто-то, кто тебе не нравится. —Полегче с ним, Анна, — зовёт папа. Как нормальный человек, он не сдвинулся с места. —Тебе шестнадцать! — говорит мама. —Тебе надо учиться, а не сидеть в темноте и заниматься этим. Ты слишком взрослый для этого. В шестнадцать — слишком взрослый для дрочки? Боже, она совсем ненормальная. —Извини, мама. —Анна, ну же, — зовёт папа.       Мама тычет пальцем в картофельные ошметки и осколки стекла на кухонном полу. —Ты заставил меня это сделать. Убери. —Да, мам.       Она проходит через гостиную в спальню. —Я переодеваюсь, Сэм, — рявкает она. —Сделай что-нибудь с твоим сыном, пожалуйста.       Мгновение спустя дверь спальни слетает с петель. —Ради бога, Зик, застегни молнию, — бормочет папа.       Я снова натягиваю джинсы, замечая, что учебник, который я схватил, был по биологии; и он открыт не на странице, посвящённой женскому телу — что, возможно, родители могли бы еще понять, — а женской репродуктивной системе. Я говорю о фаллопиевых трубах, влагалище, яичниках и всей этой странной, инопланетной системе. Мерзость. Они же не думают, что я на это дрочу, правда? Неудивительно, что мама была в шоке.       Наконец застегивая молнию, я слышу скрежет стекла по пластику. Папа склонился над плиткой с синей пластиковой щёткой в руках и сгребает в мусорное ведро месиво из стекла и салата. —Мама меня просила это сделать, – говорю я. – Она рассердится. —Тихо, детка, – говорит папа. – Просто побудь там, пока… не успокоишься.       Он неловко опрокидывает совок над мусорным ведром, словно экскаватор высыпает кучу песка. Стекло сыпется дождём в чёрную бездну. —Какая жалость, – говорит он. – Твоя мама приготовила его по-итальянски, чтобы донести до этих людей.       К чёрту этих австралийских неверных и их картофельный салат с майонезом. Мама ни за что не станет его есть. Картофель, красный лук, горошек, зелень и мятный соус – вот что нужно для настоящего итальянского картофельного салата. Ах да, и ещё литр оливкового масла. —Не понимаю, почему это так важно, — говорю я, радуясь, что разговор перешёл на обычные темы. —Тебя действительно волнует, что Натали не итальянка? Робби это не волнует. —Ты слишком молод, чтобы понять, — говорит папа, бросая в мусорное ведро ещё немного салата. —Дело не в ней. Милая девочка. Это ее родители. Они пытаются сделать свадьбу чисто англоязычной. Никаких традиционных закусок. Никакой пасты. И не заставляй меня начинать про эту чёртову группу!       Я не заставляю его начинать, но он всё равно начинает. — Я вот думаю, как это вообще справедливо — всем навязывать свою музыку, а потом заявлять, что дяде Джино нельзя играть на аккордеоне? Какая дерзость!       Инстинкт подсказывает мне сказать «да кому какое дело», но я чувствую, что тон у него серьёзный. — Послушай, Зик… — говорит папа, упрямо глядя на картину «Тайная вечеря» на стене столовой. — Насчет сегодняшнего вечера…       Он шмыгает носом. Не отводит взгляда от Иисуса в синих и красных одеждах. — Знаешь, в этом мире есть два типа людей, — говорит он. — Дрочеры и лжецы. Понимаешь? — Ха. Остроумно.       Папа кривовато ухмыляется в сторону Иуды. — Да. Старый анекдот. — Так мне, значит, надо быть лжецом?       На лбу у папы собирается складка. — В этом и смысл. — Он, наконец, отрывает взгляд от картины и решительно кладёт руку мне на плечо. — Я беспокоюсь о тебе, Зик. — Я же не возбуждался из-за фаллопиевых труб, честно… просто…       Папа поднимает руку, лицо у него становится бледным, почти болезненным. — Дело не в этом, — говорит он быстро. — Просто… ты совсем не похож на своего брата.       Слово «другой» звучало бы куда мягче, если бы я не знал, насколько сильно для моих родителей солнце светит из задницы Робби. — В твоём возрасте он уже встречался с девушками, — хмурится папа. — Ну, он ведь популярный, пап. — А популярным не станешь, если всё время сидишь дома. — Мне нужно учиться. Разве ты не хочешь, чтобы я хорошо закончил школу? — Я понимаю, ты умный, Зик. И мы гордимся тобой, правда, — говорит он, глядя куда-то мимо моего плеча. — Но нельзя же всю жизнь жить носом в книгу. Девушкам не нравятся зубрилы. Тебе нужно выходить в люди. Будь как Робби — уверенным, общайся, ходи на вечеринки.       Родителям, конечно, стоит отдать должное — они стараются. Только они будто забыли, что в шестнадцать твоя репутация навсегда высечена в камне. Моя репутация задрота установилась ещё в начальной школе; меня не зовут на вечеринки уже сто лет.       И всякий раз этот разговор вызывает во мне ярость. Мы постоянно повторяем его через неделю-другую, и мне нравится, как они хотят усидеть на двух стульях: чтоб я был их послушным вундеркиндом и одновременно нормальным, развязным подростком, как Робби. Видимо, спать со всеми подряд — почётная черта для сицилийского сына. — Я не хочу тебе мозги пудрить, — говорит папа и сжимает мне руку. Я инстинктивно напрягаюсь, но мой хилый бицепс тает в его грубой ладони. — Мой старик в твои годы гнал меня работать, и это жутко бесило. Я поклялся, что не стану таким, и вот — не стал. Устроишься на работу, когда сам решишь, ладно? Но вот с девчонками… пора бы, сынок.       «Лицемер, — думаю я. — Ты хуже своего отца». — Ладно, — говорю наконец, чтобы он отстал. — Скоро. — Вот и славно. — Папа трогает мою фиолетово-белую футболку Pert Glory. — Эти цвета тебе идут. Ты хороший парень, Зик. — Он проводит рукой по моему плечу.       Наш разговор по душам достигает своей невпечатляющей кульминации, и звонкий стук маминых каблуков становится последним аккордом.       Почти благоговейным жестом папа вкладывает мне в руки совок и веник как раз в тот момент, когда мама влетает в гостиную в чистом чёрном платье и таких же туфлях — точь-в-точь как раньше.       Она бросает взгляд на меня. — Не забудь помыть щётку, когда закончишь.        Проходит к холодильнику. — И пропылесось, чтобы не осталось осколков. — Ага.       Она открывает дверцу. — Остались канноли. — Прижимает пальцы с белым лаком к груди. — Слава богу. Возьмём их на десерт. — Молодец, убираешь, — подмигивает мне папа. — Пошли, Сэм, мы и так опаздываем, — говорит мама, проходя к гаражу с лотком канноли под рукой. — Веди себя прилично, Зик, — бросает она через плечо.       Лицо отца мрачнеет, и я вижу, как ему неловко за меня. Он молча выходит следом, захлопывая тяжёлую деревянную дверь.       Стоит услышать, как заводится мотор, и я мчусь в гостиную и выглядываю через серые вертикальные жалюзи. Задние огни «Монаро» на секунду выхватывают из темноты полукруг пыльного двора, потом папа жмет на газ — и они исчезают в ночи.       Они не слишком опоздают. В Джералдтоне всё — максимум в десяти минутах езды.       Я долго стою, прижавшись лицом к окну. Дом кажется пустым теперь, когда их нет. Таким пустым, что мне даже кажется, будто и меня в нем нет.       Мое дыхание запотевает на стекле и начинает плохо пахнуть — тем ацетоновым запахом, который говорит, что тебе срочно нужна вода. Но я не могу заставить себя отойти. Мне почти никогда не выпадает быть дома одному.       Без отца, ругающегося на телевизор.       Без мамы, ругающей отца.       Без Робби, ругающего меня.       Только я, ругающий самого себя.       В доме такая тишина, что я слышу, как у ручья орут лягушки. Забавно, ведь рекламный щит у въезда в наш «полусельский поселок» украшен пышным рисунком попугаев и какаду на эвкалиптах — хотя птиц здесь почти не слышно. Только вопли лягушек. И про мышей там тоже ничего не сказано. При этом половину времени отец проводит, расставляя клейкие ловушки и ловя серых полевых мышей. Иногда заходишь в дом — а они пищат от боли, пытаясь вырваться, оторвав себе лапы. Тогда он выносит их на веранду и добивает кирпичом, чтобы прекратить их мучения — как взрослая, мрачная версия игры «Убей крота».       Я стою у окна, наверное, минут пятнадцать. Это странно, если подумать. Отчасти я просто хочу убедиться, что родители не решат развернуться и поехать домой, но в основном — потому что волна унижения от того, что только что произошло, обрушивается на меня и будто придавливает к полу.       Наконец ноги снова начинают слушаться. Они несут меня на кухню, мимо денег, которые оставил отец, и обратно в его кабинет.       Через пять минут я уже откидываюсь на спинку отцовского кресла и утопаю в героиново-синем сиянии ноутбука, глядя, как двое мужчин на экране извиваются и сплетаются телами друг с другом.       Нет, я совсем не такой, как Робби или мой отец.Но я знаю, что мне нравится.       Все началось несколько лет назад — я просто искал в интернете фотографии парней без рубашек. Тогда я не понимал, что именно делаю и зачем. Знал только одно: вид парня с обнаженной грудью заставлял меня вспыхивать от ожидания и возбуждения. Самоуверенная улыбка. Идеальные крепкие грудные мышцы. Мощные плечи.       Не успел я оглянуться, как это стало единственным, чем я хотел заниматься, когда оставался один. Я не хотел играть в спортивные игры — да я и не умел. Не хотел тусоваться с Педро или Джереми. Боже, мы едва находили темы для разговоров в течение дня в школе — что нам было обсуждать дома?       И уж точно мне не хотелось знакомиться с девчонками.       Так что это — мой нормальный мир. Здесь я могу просто быть собой.       Когда я снова вхожу в привычный ритм перед экраном, замечаю мигающее окно рядом с видео: Похотливые парни ждут тебя в чате ПРЯМО СЕЙЧАС.       Я прикусываю губу. Конечно, я знаю, что где-то рядом есть такие же парни, но мне всегда казалось слишком рискованным скачивать приложение и разговаривать с кем-то из нашего города. А вдруг он знает меня — или мою семью? Лучше уж провалиться под землю, чем чтобы меня разоблачили.       Но этот чат международный. Наверное, там одни американцы — с ними точно не придется сталкиваться в реальности.       Каково это — поговорить с мужчиной по-настоящему?       Мурашки бегут по рукам, когда я навожу курсор на рекламу чата. Я видел эти всплывающие окна миллион раз. Но сегодня все по-другому. Может быть, я просто хочу стереть из памяти то, что только что произошло, и это кажется мне хорошим способом. Итак, я нажимаю на кнопку.       Мои пальцы летают по клавиатуре, пока я придумываю себе ник и вхожу в систему. Компьютер пищит полдюжины раз в течение первой минуты. Я совершенно ошеломлён количеством сообщений, проносящихся по экрану. Здесь десятки парней – нет, буквально сотни. Сотни парней, таких же, как я, ищут то же самое.       На экране передо мной появляется окно. Личное сообщение от парня под ником pigdaddy69. «Есть камера и микрофон?» – печатает он. «Что?» – спрашиваю я.       «Веб-камера и микрофон…» – Мне требуется секунда, чтобы понять, зачем ему это нужно. Когда я не отвечаю, на экране появляется гигантский зелёный значок телефона и раздаётся громкий, протяжный рингтон.       Звонит Pigdaddy69. Принять вызов?              У меня перехватывает дыхание. Это происходит на самом деле. После всех этих лет фантазий и размышлений о том, как это было бы, настоящий, живой мужчина хочет со мной поговорить.       Я нажимаю на зелёную кнопку «принять». Рядом с веб-камерой ноутбука загорается синий индикатор.       Ничего себе.       Я не только принял его звонок.       Я тоже веду трансляцию.       «Ого, ты чертовски горяч, приятель», — раздаётся из динамиков тягучая американская речь.       Ему пятьдесят два, он из Техаса. Уже голый: его обнажённый пивной живот занимает половину экрана. Волосы цвета соли с перцем на груди густые и перепутанные, словно разрисованные помешанным на чёрно-белых мелках ребенком. Череп выбрит, в сосках пирсинг, а на груди татуировка орла. Я не знаю его настоящего имени.       Я не знаю, что делать. Он не тот парень, о котором я когда-либо мечтал. Он толстый, старый и немного мерзкий, но он живой, дышащий мужчина, он мужественный, и он прямо передо мной. И он тоже меня видит. И он считает меня горячей штучкой. Никто мне такого раньше не говорил.       Мне хочется выключить ноутбук прямо сейчас и сжечь его, и в то же время я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. «Что на тебе надето, сынок? Спортивная форма?»       Я и забыл, что на мне футболка «Перт Глори». «А, да. Просто футболка футбольной команды». «Хм. Я думал, вы там называете это футболом». «Нет, мы тоже называем это соккером. Ты перепутал с Англией». «А, точно». Он улыбается мне. «Так ты спортсмен, да?» «Да, конечно», — лгу я. Эта мысль меня немного возбуждает — что я могу быть кем-то другим в этом онлайн-мире. «Я люблю спорт». «Это горячо». «Спасибо. Ты тоже горяч». Ложь покрупнее, но я заворожён тем, как его палец впивается в пупок, словно крючок, зацепивший щуку. Я не хочу пялиться, но не могу отвести взгляд. «Если бы ты был здесь, — говорит техасец, — я бы посадил тебя себе на колени, как своих мальчиков». «Я бы с удовольствием».       Нет, не сядешь, кричит мой разум. Он старый! Должно быть, какой-то мерзкий педофил. Выходи НЕМЕДЛЕННО! «Ладно, приятель, — говорит он. — А теперь снимай рубашку».       Я снимаю.       Я делаю всё, что он просит, и пляшущие на экране пиксели показывают, как он всё больше и больше возбуждается от моего обнажённого тела. Я тоже возбуждаюсь.       И через пять минут мы оба кончаем.       Пока я задыхаюсь от облегчения, экстаза, ужаса и вины, техасец пытается что-то мне сказать, но я не слышу его из-за стыда, который бьёт в мои уши, словно цунами, обрушивающееся на скалы. Я отключаю вызов. Выхожу из системы. Закрываю окна. Очищаю историю. Одеваюсь. Собираю разбросанные салфетки. Заворачиваю их в другую салфетку. Скатываю тугой шарик. Сбрызгиваю его дезодорантом, чтобы замаскировать свежий, хлорный запах спермы. Закапываю его среди картофельного салата в мусорном ведре на кухне.       Мою дрожащие руки в раковине. Антибактериальное жидкое мыло. Уничтожаю чёртовы микробы.       Что я наделал? Что, чёрт возьми, я наделал?       Моё отражение морщится, глядя на меня. Низкорослый. Смуглый. Кудрявый. Тёмные глаза, словно кусочки угля. Неуклюжий. Коренастый. Ужасающие мужские сиськи. Не рабочий. Не футболист. Невидимка. Так не похож на своего отца. Так не похож на своего брата.       Так не похож.       И я не могу это исправить.       Вытираю руки о футболку Glory. Послевкусие оргазма давно прошло. Достаю кукурузные чипсы из кладовки. Банку колы. Возвращаюсь к ноутбуку. Сутулюсь. Листаю. Жую. Оранжевая кукурузная крошка. Разрушительный коричневый сахар и фосфорная кислота. Листаю. Часы. Мемы. Видео. Пишу LOL раз двадцать, но ни разу не смеюсь.       На самом деле меня не существует. Не существует такого понятия, как девственник-проститутка. Конечно, этот мужчина никогда не дотрагивался до меня, а я никогда не трогал его, но мы это делали.       Подумать только, мои родители разбили стеклянную миску, всего лишь когда поняли, что я дрочу. Что бы они сделали, если бы узнали, что я педик? Наверное, сделали бы харакири.       Если только я их не опережу.