Невидимые мальчики

ХАММЕР       Когда я захожу в раздевалку на физру после пятого урока, парни ржут над чем-то, что сказал Рейз.       Так быть не должно. Не то чтобы я был против — он, конечно, может быть забавным клоуном, и именно поэтому я держу его рядом, — но иногда людям нужно напоминать, кто здесь король. И это не он.              Я подхожу сзади, просовываю руки под его волосатые подмышки, провожу ладонями по бронзовой коже его груди и одновременно кручу оба соска. — Аааааа! — орёт он. — Ха! Визжишь как девка! — говорю я.       Все смеются, Рейз легонько бьёт меня в плечо, я достаю из рюкзака форму, чтобы переодеться. — Мистер Мидер сегодня вернулся? — слышу, как Зик спрашивает у Джереми. — Всё ещё торчит в Перте, — отвечает Джереми, почесываясь. — Значит, опять кто-то тупой на замену, кто ни черта не понимает в спорте, — стонет Рейз рядом со мной. — А это, между прочим, хорошо, — говорю я, стягивая рубашку и обнажая торс. — Это ещё почему? — Потому что с Мидером всё по его правилам, — объясняю. — А с заменой — чистый лист. Можем сказать ему что угодно.       Глаза Рейза загораются. — Футбол, — говорит он. — Футбол, Рейзи, — подтверждаю я.       Прохожу через раздевалку, расправив грудь и играя мускулами. Даю пять Локки. Прохожу мимо кабинки, где Райли мочится с открытой дверью, и хлопаю кулаком по двери, чтобы тот подпрыгнул и вспомнил, кто здесь хозяин.       Дверь чуть приоткрывается, и женский голос — видно, наша сегодняшняя замена — говорит: — Мы ждём вас, мальчики. — Идём! — откликается Зик, всё ещё в серой школьной форменной рубашке. Обращается к Джереми: — Нам бы поторопиться. — Ты ради неё идёшь, Зики? — давлюсь я смехом. — Ей, наверное, лет сорок. Любишь милф, да?       Он хмурится и опускает взгляд. — Если симпатичная, почему нет, — бурчит, глядя себе под ноги. — Ну тогда поторопись, приятель, — говорю я, облокачиваясь на кафельную стену и скрещивая руки. — А я посмотрю. — Отвали, — говорит он. — Отвали? — повторяю я. — Тебе что, шесть лет?       Зик упорно пялится в пол. — Ну давай, переодевайся, — говорю. — А то мисс Милф без тебя не справится, а? — Оставь его в покое, — вмешивается Джереми.       Я сверлю его взглядом — он бледнеет. Жалкий слабак. — Ты, кстати, быстро переодеваешься, Зик, — продолжаю я. — Прячешь тело, что ли? Боишься показать себя без рубашки? — Сам иди переоденься. — Мы и так видим твои титьки  под рубашкой, чувак.       Он краснеет, быстро стаскивает школьную рубашку и хватает жёлтую форму. Я вырываю её у него из рук и отскакиваю. — Вот они какие, — кричу я. — Давай, Зики, грудь вперёд! Покажи всем! Красавец! Прямо хочется песню завести: “Болтаются ли твои сиськи взад-вперёд…” Рейз, Райли и Локки валяются со смеху.       Зик прижимается к стене, прикрывая грудь. — Верни рубашку, Хаммер, — говорит он сквозь зубы. — Да ладно, чувак, конечно верну, — отвечаю. — Не кипятись, мы ж друзья. Просто шутим. — Да уж, очень смешно, — тихо говорит Зик. — Верни, пожалуйста, мою рубашку. — Ладно, ладно. Только одно условие.       Он напрягается. — Какое условие? — Когда Ришель придёт ко мне, я хочу сделать ей “тити-фак”. Дашь потренироваться на тебе?       Все катаются со смеху. Он краснеет, как светофор.              Вдруг рубашка кем-то грубо выдирается у меня из рук и летит через всю раздевалку к Зику. Он тут же натягивает её. — Хватит, — говорит Чарли Рот. — Оставь его в покое, Хаммер. — Чарли Гот! — выкрикиваю я. — Из ниоткуда! — Он не виноват, как выглядит, — говорит Чарли, пока Зик выскальзывает из раздевалки, бросив на  него короткий взгляд, будто младший брат на старшего. — Не всем быть спортсменами. — Да я это знаю, — говорю я, отмечая про себя, что надо будет отомстить. Что-нибудь позорное. При всех. — Но ведь ты-то можешь выбирать, как выглядишь, правда, Чарли Гот? Зачем тебе чёрные ногти и эта “эмо-шевелюра”? Эмо умерли сто лет назад. — Готика — это не эмо, и я вообще не то и не другое, — отвечает он, натягивая свои огромные, раздолбанные кеды и направляясь к двери. — Эй, правда, что Мэрилин Мэнсон удалил себе рёбра, чтобы самому себе отсасывать? Ты, наверное, знаешь, ты ж по всем этим странным темам, да? — кричу я ему вслед.       Дверь открывается, и снаружи верещит училка: — Мальчики! Быстрее!       Я заканчиваю одеваться, и мы с Рейзом, Локки и Райли выходим вместе — я впереди, как полагается.       Все уже ждут снаружи.       Замена — та же, что была раньше: мисс Крумлов. Или Кромлев. Неважно. Имя у неё такое, будто она злодейка из какой-нибудь очередной части Battlefield 1. Старуха, которая ходит, словно у неё палка в заднице. — Наконец-то, — говорит она. — Итак, мистер Мидер оставил мне записи. Сегодня у нас баскетбол. — Эм, мисс? — поднимаю руку. — Да? — Думаю, вы смотрите не те записи, — говорю, нахмурив брови так, чтобы выглядело убедительно. — По средам у нас всегда футбол. — Здесь это не написано, — говорит мисс Крушнов,беспокойно морщась. Вид у неё такой, будто спорт она только по телевизору видела. Таких легко обвести вокруг пальца.       Я толкаю локтем Рейза. — Да, он прав, мисс, — быстро подхватывает тот. — Футбол по средам.       Мисс Кремлин поворачивается к девочкам. Классический ход для заменяющей учительницы. Они никогда не верят парням, даже если нас с десяток твердит одно и то же. А вот одна девчонка для растерянной замены стоит тысячи мальчишек.       И у меня — лучшая девчонка из всех. — Хаммер говорит правду, мисс, — быстро произносит Ришель, ослепительно улыбаясь. Кладёт руку на плечо мисс Крушнев. — Мистер Мидер всегда так делает. Наверное, записи перепутались? Всё нормально, парни знают все правила  футбола, так что можете просто им довериться.       Мисс Кронер пожимает плечами, но явно расслабляется — мысль о том, что не придётся вести урок самой, её радует. — Ладно, — говорит она. — Веди, Кейд. — Зовите меня Хаммер, мисс.       Мы делим класс на две команды: я капитан одной, Рейз — другой.              Такие уроки — самые лучшие. Когда можно соревноваться лицом к лицу, с целой армией за спиной. Почти как война — только в твоей армии всегда есть бесполезные гражданские. Некоторые девчонки, вроде Ришель, действительно играют, но большинство стоят в стороне с телефонами, шепчутся — явно обсуждают какие-то сплетни. Задроты вроде Зика и Джереми бегают по краю поля, стараясь держаться подальше от мяча. Уверен, если бы футбольный мяч  вдруг попал им в руки, они бы просто упали в обморок. Обдолбыши вроде Мэнни и О’Бри особого толку не приносят, но хотя бы иногда ловят мяч и пасуют кому-то, кто реально может сделать что-то стоящее.       А уж про стоящие моменты сегодня я могу рассказать.       Я сегодня — огонь.       Мы с Рейзором носимся по полю, будто два мускулистых вихря — кожа, пот и сила. Он забивает восемь голов для своей команды, а я заканчиваю игру с двенадцатью.       Двенадцать, чёрт возьми, голов!       Когда мисс Крутон (или как её там) отправляет нас обратно в раздевалку, парни аплодируют мне. Даже те, кто меня терпеть не может, впечатлены. Все в школе давно знают — меня рано или поздно возьмут в драфт.       Мы с Рейзом, Локки и Райли влетаем в раздевалку первыми. Девчонки всё ещё шепчутся и что-то строчат в телефонах, но теперь и парни к ним подключились — ботаны, обдолбыши, пансионеры. Странно.       Я нависаю над умывальником, сгибаюсь пополам — тело сейчас только осознает, что я носился сорок пять минут без остановки. Кажется, я умираю. Лёгкие не справляются, пульс бьётся без всякого ритма, квадрицепсы горят. В зеркале — моё покрасневшее лицо, жёлтая футболка в  зелёно-коричневых пятнах грязи с поля. Волосы мокрые, хоть выкручивай, солёный пот стекает по бронзовой коже.       Я — настоящая легенда. Двенадцать голов. Двенадцать раз я послал мяч точно между штангами. Если бы я играл один против всех, всё равно бы выиграл.       Запыхавшись, стираю грязь с зеркала, делаю селфи, не забывая напрячь мышцы, и выкладываю в Инсту: Сегодня забил 12 голов… жду звонка от скаутов через 3, 2, 1… #будьскромным       Тыкаю пальцем в зеркальное отражение: — Тебя возьмут в драфт, дружище, — произношу вслух. — И ты станешь суперзвездой.       Кто-то с шумом распахивает дверь, и в раздевалку вваливается толпа. Ну, сейчас я получу заслуженное признание.       Поворачиваюсь к парням. Я не то чтобы тщеславный, но уверен: они достаточно великодушны, чтобы оценить талант. Не жду парада — просто парочку похлопываний по плечу, дружеские шутки вроде «наш новый Бадди Франклин» — которые я приму без комментариев, но с удовольствием.       Однако парни сгрудились не вокруг меня. В центре — кто-то другой. Слышны обрывки фраз. — Да ну нахрен! — восклицает Рейз, без злобы, как-то поражённо. — То есть, Ришель Мейерс может сидеть у тебя на коленях, и у тебя не встанет? — спрашивает Джек. — Типа того, — звучит глухой, ровный голос из середины круга.       Половина парней ржёт. Кто-то отталкивает других, создавая свободное пространство. — Разойдитесь, ребята, — говорит спокойный голос. Это Калеб О’Бри. — Дайте парню вздохнуть. — Это ты его тайный возлюбленный, О’Бри? — поддевает Рейзор.       Челюсть О’Бри напрягается. — Конечно, скорее я, чем ты, Рейз. У тебя же рожа как у раздавленного краба.       Толпа взрывается смехом, кто-то кричит: — Да ты отжег!       Рейзор пожимает плечами, подходит к рюкзаку, потом резко оборачивается: — Я отворачиваюсь, только не вздумай меня изнасиловать, ладно, Чарли? — орёт он. — Ладно, — говорит тот же ровный голос рядом с О’Бри.       Толпа рассасывается. Я вижу, кто был в центре: этот чёртов Чарли Гот с длинной чёлкой. Думал, он просто эмо.       А оказалось — что-то другое.       Я быстро принимаю душ, смывая пот и грязь. — Видел, как я поймал мяч на вершине кучи? — спрашиваю я Рейзора, который зачем-то мылит себе пах.       Он толкает меня локтем: — Ага. Позёр. — Всё равно красиво. — Ты такой павлин, Хаммер, — кричит Джек, брызгая на меня водой. — Мог бы поделиться мячом, а? — Главное, что мы забили двенадцать, не так ли? — ухмыляюсь. — Эй, что вообще с Чарли?       Джек поднимает бровь: — Ты не слышал? Он гей. Его слили. Замутил с каким-то женатым мужиком, а жена потом устроила истерику в сети. — Да ладно. Серьёзно? — Ага. Жесть. — Кто этот мужик? Твой батя? — Отвали. Какой-то Кевин. Это вообще пипец. — Спиной к стенам, пацаны! — орёт Рейзор в притворном ужасе. — Чарли идёт, ищет чью-нибудь задницу! Ха-ха!       Я смеюсь вместе с ним.       Но тот Чарли, что вставал против меня раньше, будто исчез. Он проходит мимо — бледный, застывший, не глядит ни на кого. Туго затягивает вокруг талии большое пляжное полотенце и запирается в душевой кабинке, подальше от нас. — Вы, ребята, придурки, — говорит О’Бри, выключая воду и хватает полотенце. — Успокойся, принцесса, — отвечает Рэйзор. — Он же знает, что мы просто шутим. Без злого умысла. — То, что он сделал, требует мужества, — жёстко произносит О’Бри. — Гораздо большего, чем есть у вас, дебилов. — Ты повезёшь его на Летний бал, приятель? — кричу ему вслед. Парни ржут.       Все быстро разбегаются из душа, и тут раздаётся звонок. — Ура! — ревёт Рейзор, встряхивая мокрые волосы в мою сторону. Он хлопает меня по ладони. — Увидимся завтра, Эблетт. — Спокойной, Кеннеди.       Он подмигивает и уходит.       Как обычно, я так долго торчу в душе, что остаюсь последним в раздевалке. Как только выключаю кран, в комнате становится тихо. Неуютно тихо. Я не могу не думать о том, что никто не сказал «молодец» за двенадцать голов. Будто бы никакие голы не достойны похвалы из-за того, кто у меня отец. Или был. Я не понимаю, что мне ещё нужно сделать, чего я не делаю. Двенадцать голов — это ведь предел, да? В какой момент люди начнут отдавать тебе должное?       Натягиваю трусы — и где-то в раздевалке щёлкает металлическая защёлка. Я удивлённо поднимаю взгляд.       Чарли Рот стоит неподвижно у двери своей душевой кабинки, выглядит так, будто только что обделался.       Он замечает меня, затем намеренно смотрит в сторону. — Чёрт. — Ты всё это время там сидел? — вырывается у меня.       Чарли хмурится и шмыгает к своему рюкзаку; он стоит на противоположной стороне примерно в пяти метрах от меня. — Да. Думал, все ушли.       Машинально я вытираю полотенцем грудь, чуть выпячивая её. — Ставлю монету, тебе нравится на это смотреть, а?       Чарли глядит на мою грудь, потом снова отворачивается к своему рюкзаку. Его плечи словно сдуваются, как будто он выдохнул весь оставшийся воздух.       Не оборачиваясь, он говорит: — Знаешь что, Хаммер? На самом деле ты симпатичный. Но ты — самый большой тупой болван во всей школе, и это — крайне непривлекательно. — Пошёл ты, — сердито отвечаю я. Натягиваю чёрную майку Hurley. — Не смей меня оскорблять, или я тебя размажу.       Чарли резко оборачивается, смотрит на меня. Его глаза покрасневшие. — Давай, — шипит он. — Попробуй. Подними на меня руку. Я её, сука, сломаю. Мне вообще уже пофиг на всё.       Я никогда не видел ничего похожего на то, что вижу в его глазах в тот момент. Дело не в слезах и не в криках. Дело в боли. Его глаза смотрят прямо в мои, но они пустые, будто всё, что давало им силу, вылилось в канализацию. — Успокойся, придурок. Не будь психом. — Отстань и оставь меня в покое, Хаммер. — Он суёт в рюкзак промокшее полотенце. — Эй, Чарли, послушай… — слова срываются с языка прежде, чем я успеваю подумать, почему мне вообще не всё равно. — Эй, чувак… это было глупо — выходить, знаешь ли.       Чарли обращает на меня взгляд смертельно раненого животного. — У меня особо выбора не было. — Нет, но я просто говорю, ты мог бы сказать, что это не ты. Иначе парни тебя замучают, и ты, наверное, слишком поспешил, понял? Наверное, это просто этап.       Чарли садится на деревянную скамью и надевает носки. У него тощие, очень волосатые ноги. Кажется, их можно переломать при подкате. — На самом деле большинство пацанов нормально к этому относятся, — говорит он, поднимая взгляд. У него тёмно-карие глаза. — Просто вы, футбольные качки, ретрограды. — Я не ретроград, — выплевываю я, натягивая носок на усталую ногу. Вообще-то я понятия не имею, что значит «ретроград».       Чарли запихивает ногу в чёрно-зелёные кеды. — Если ты не ретроград, то ты знаешь, что быть геем — это не этап.       Я натягиваю свои чёрные туфли. — Нет, это этап. Иногда это бывает. — Нет. Это действительно не так. — Когда ты подросток — так может быть, — парирую я. Это же факт. — Я читал в книге. Это всё гормоны, пубертат и прочее. Потом ты станешь натуралом. Вот так, чувак. На здоровье, наукой доказано. — Книга из 1975 года была, что ли? — смеётся Чарли. — Может, издана церковной группой? Я в этом хорошо разбираюсь.       Чарли встаёт, набрасывает серый рюкзак с надписью CBGB на худое плечо и тяжело шагает к выходу. — Вот тебе урок, Хаммер: это никогда не этап. — Он качает головой. — Спокойной ночи. Или нет. Мне всё равно.       Он хочет пройти мимо меня, и я невольно поднимаю руку, вставая у него на пути. Сердце колотится так, будто я только что вернулся с поля.       Чарли хмурится и смотрит на меня.       Я уставился в ответ, челюсть сжата. Я хочу, чтобы что-то произошло, но не знаю, чего именно.       Наконец, я рычу: — Ты не пидор. Это этап. Скажи это.       Чарли морщится, опускает уголки рта, вид у него как у чайки, врезавшейся в окно. — Боже, Хаммер, — кусает он губу. — Слушай, у меня куча своих проблем сейчас. Я не могу ещё и твою мачо-гомофобную хрень выносить.       Он ныряет под мою руку и уходит из раздевалки. Деревянная дверь грохает о раму.       Я отступаю к умывальнику и вцепляюсь в фарфор, будто держусь за жизнь. Налегаю всем весом, пытаясь сорвать его со стены и разбить в клочья. Краснею как кирпич от усилия. Раковина не двигается. — Чёрт! — кричу я и луплю кулаком по стене. Пальцы ног поджимаются от удара.       Я тупо смотрю на своё отражение. Блондинистые волосы, голубые глаза, бронзовые мышцы. Король спортсменов. В шестнадцать я  уже — больше мужик, чем этот слабый, плаксивый Чарли Рот когда-нибудь станет.       Так почему же он так до чертиков меня бесит?