Невидимые мальчики

ЧАРЛИ       Ещё секунда — и эта широкоплечая барменша подойдёт и скажет, что я должен уйти, раз со мной нет родителей или опекунов, ведь «Таверна Батавия» — заведение с лицензией на алкоголь. Если Роки и Ханна не появятся через пять минут, я устрою им ад. Никогда ещё мне так не хотелось навредить друзьям, как сейчас. — Эй, милый, у тебя есть удостоверение? — резко спрашивает барменша, опираясь на стойку с видом хозяйки положения. — Нет, — устало отвечаю я. — Мне шестнадцать. Я гитарист в группе Acid Rose. Оливер разрешает нам встречаться здесь, чтобы обсуждать выступления.       Её накрашенные губы блестят, когда она  их поджимает. — Оливер сказал мне вышвыривать всех детей без документов.       Я отвечаю ей мрачным взглядом: — А мне он сказал, что если официантки начинают наезжать, я должен упомянуть его имя. Спроси сама. Он, кажется, всё ещё вон там, сзади.       Она хмурится и уходит. Больше не пристанет.       Я сижу и без интереса смотрю футбол. На экране мелькают несколько красавчиков. Мне не нравятся эти накачанные куски мяса, которых полно в футболе, — слишком много мышц, и особенно между ушей, — но кое-кто из молодежи ничего себе. Один форвард с зачёсанными набок волосами и татуировкой от запястья до плеча… вот с ним я бы не против познакомиться поближе.       Меня всегда поражает, насколько футбол на самом деле гомоэротичен. Если бы мне нравились такие парни, это было бы как мягкое порно: смотреть, как они потеют, борются, толкаются, бьют друг друга, лезут друг к другу на адреналине и ярости. Эти обтягивающие майки. Эти короткие шорты.       Ладно, может, мне всё-таки немного нравятся футболисты. Они ведь всё равно парни.       Я снова пишу сообщение в общий чат Acid Rose. Ханна видит сообщение, но не отвечает. Роки даже не прочитал.       Барменша возвращается и презрительно смотрит сквозь меня. Я зову её и заказываю лимонад с лаймом и биттером. Она хмурится, размешивая «Ангостуру» в шипящей газировке. — Спасибо, Рейчел, — говорю я, взглянув на её бейджик. Делаю глоток. — Ух ты, правда горчит, да? — Отстань, — огрызается Рейчел, поворачивается спиной и уходит на другой конец стойки.       Я пью свой лимонад, лениво наблюдая, как мой татуированный форвард берёт мяч, но потом мажет удар. Проверяю чат: теперь и Роки прочитал сообщение. Ни от кого ни слова.       Они просто оставили меня на «прочитано». Слабаки. Я рву подставку под стакан на мелкие кусочки.       С закатом уютная атмосфера пивного дворика уступает место субботним тусовщикам.       Часов в семь появляется стайка из пяти деревенских парней в обтягивающих джинсах, туфлях и выглаженных рубашках.       У двоих — шляпы Akubra. У одного — шевелюра-маллет , способная зажечь рок-концерт. У другого — борода, от которой бы заплакал сам Нед Келли .       А ещё среди них — высокий, стройный, голубоглазый парень с кривыми деревенскими зубами.       Мэтт.       Мой пульс ускоряется.       Прошлая ночь с ним, в машине у пристани, была самой захватывающей в моей жизни. Я собирался написать ему после встречи с Роки и Ханной, чтобы снова увидеться.       Это была всего одна ночь и один разговор. Но ещё и один поцелуй.       Мой первый.       Я стараюсь не думать слишком много о моем поцелуе с Мэттом. Он был идеальным, и я боюсь, что если позволю себе вернуться мыслями к нему, разбирать и осмысливать, то испорчу всё воспоминание.       Но это не мешает мне хотеть увидеть его снова.       Весь день я то и дело поглядывал на его сообщение в телефоне. Я написал ему с теплом: Привет, Мэтт, это Чарли с пристани. Рад был познакомиться. Позвони как-нибудь! Х       Плюс куча эмодзи, которые точно передавали тот невероятный момент. Много смайликов. И один подмигивающий, для верности. Я подумывал добавить баклажан и персик, но решил не выглядеть полным развратником. Пусть сам разберётся, с кем имеет дело.       А его ответ? Привет, братан. Это Мэтт.       И один эмодзи с «шакой» .       Я не знал, смеяться или плакать. С одной стороны, можно подумать, что он вообще не заинтересован после той встречи. Я раз сто за день приходил к такому выводу. С другой — может, это даже мило. Он же парень с фермы, прямолинейный, наверное, вообще не пользуется эмодзи, так что сам факт, что я получил хоть один, — уже достижение. И ещё забавно, что он счёл нужным представиться, хотя я уже назвал его по имени в своём сообщении.       Я наблюдаю, как компания парней выстраивается у стойки. Рейчел подходит к ним, рассекая воздух  квадратными плечами, но теперь уже улыбается. — Мои любимые ребята из Нортгемптона! — восклицает она, беря пивной бокал. — Мэтти Джонс, крикетная звезда Севера, только что разгромил парней из Чэпмен-Вэлли! Что празднуем? — Девятнадцатилетие Лео! — громыхает Мэтт. — Сегодня у нас Троф!       Его голос совсем не такой, как прошлой ночью. Грубый, мужской, но при его юном лице это выглядит так, будто ребёнок натянул отцовский костюм, и рукава свисают до пальцев. Я и не знал, что он — звезда крикета.       Его друзья хором выражают одобрение, и Рейчел начинает наливать первую партию.       Троф — это местная забава: выпить за вечер пинту каждого сорта пива, что есть в баре. Всего их шестнадцать. Говорят, каждый, кто пробует, к концу ночи блюёт в писсуар за таверной.       От парней из Нортгемптона исходит море шума: каждый взрыв смеха как раскат грома, каждое ругательство  как хлесткий удар, каждое хлопок по спине оглушителен. В них столько энергии, будто они современные ковбои, въехавшие в город на большую ночную гулянку в салуне.       Я понимаю, что Мэтт, скорее всего, не захочет со мной болтать при друзьях, поэтому просто слежу за ним, пытаясь поймать взгляд, чтобы кивнуть по-дружески, невзначай. Но он не смотрит в мою сторону. Сначала я думаю, что это просто совпадение, но когда остальные парни начинают поглядывать на футбол, а он этого не делает, я понимаю, что он нарочно смотрит в другую сторону.       Нортгемптонские парни хватают свои первые бокалы и гурьбой проходят мимо меня.       К чёрту, думаю я. — Эй, чувак, — окликаю я Мэтта, когда он проходит мимо.       На секунду его лицо дёргается, словно я только что ударил его электрошокером. Затем оно становится пустым, бесстрастным, и он движется вместе со своими друзьями, как монолит среди скалы. — Привет, — говорит он, не глядя на меня. Голос мужика.              Он проходит мимо со своими и хватает одного из них за плечо. — Смотри, Лео! Раслинг забьёт свой первый гол. Говорил же — он будет звездой. — Да похер, — говорит Лео. — Это просто предсезонная хрень. — Эй, у меня на него мульти стоит, — отвечает Мэтт, потягивая пиво.       Я отвожу от них взгляд. Может, это была глупая фантазия, но я думал, что он хотя бы кивнет в ответ. Или подмигнет, когда никто не смотрит. — Ладно, — говорит женский голос рядом со мной, — давайте покончим с этим.       Роки и Ханна наконец-то появились.       Ханна в огромном бутылочно-зелёном худи, который не сочетается с грязно-зелёной прядью в ее спутанных жирных волосах. Роки в кепке козырьком назад и новой белой майке, плотно облегающей его мускулистую грудь во всех нужных местах: выглядит как бэк-танцор Арианы Гранде. Раньше я считал его горячим, но сегодня его надменная ухмылка делает его уродливым. — О, привет, ребята, вы полностью прощены за то, что заставили меня ждать сорок пять минут, — говорю я, смахивая бумажные обрывки со стойки. — Спасибо, что извинились. — Думаю, не мне тут извиняться, — говорит Ханна. — Мой сосед сказал, что ты угнал мой велосипед. — И что? — говорю я, заложив руки за голову. — Я вернул его. Ты бы и не заметила, что его брали, если бы он не стукнул. — Слушай, — говорит Ханна, — мы с Роки поговорили и решили, что тебе лучше отказаться от выступления на свадьбе.       Она как будто выстрелила в моё кровоточащее сердце ледяной пулей. — Я думал, вы решили, что мы и так уходим на перерыв. — Да, после двух последних забронированных выступлений, — быстро отвечает Ханна. — Но на этом выступлении ты правда не можешь быть. — Почему я должен уходить? Я ведущий гитарист. Я вам нужен. — Слова срываются быстрее, чем я успеваю выстроить мысль. — Я часть этой группы. — Да, часть, — говорит Ханна, скорчив гримасу, словно выпила стопку текилы. — Но из-за того, что ты сделал со Страттонами, Нэтти и Робби не хотят тебя там видеть. Ты же не хочешь разрушить ещё один брак, правда? — Это подло, чувак, — говорит Роки, заложив руки в карманы своих шортов. — Как ты мог разрушить семью? У них же дети.       Моя кровь вскипает мгновенно и  превращается в яростный пар, который мог бы привести в движение локомотив. — О, так у тебя все-таки есть язык, да, Роки? — говорю я. — Я ненавижу тех, кто изменяет, придурок, если ты вдруг этого не понял из миллиона раз, когда я это говорил. Я ненавижу Фитци больше, чем кого-либо. Я даже  песни об этом писал. Я бы никогда так не поступил с кем-то. Кевин сказал, что его брак уже закончился, иначе я бы никогда не сделал этого.       И Ханна, и Роки вздрагивают, услышав имя Кевина. — Ага, — говорю я тихо. — Вот в чём дело, да? — В чём? — Вам не нравится, что я  гей, — говорю громче, чем хотел бы. — Вам обоим.       Я чувствую, взгляды  ребят из Нортгемптона за спиной. Рейчел щурится на меня, протирая стакан.       Пустое выражение на лицах  Роки и Ханны подтверждает, что я попал в точку. Нет ни возмущения, ни попыток оправдаться, ни слова о том, что их неправильно поняли.       Мое сердце  как разряженная батарея. — Я понял, — говорю я. — Значит, вы можете рассуждать о движении за гражданские права, вы поддерживаете это, потому что иначе не смогли бы называть себя продвинутыми, да? Ханна, у тебя на рюкзаке, черт возьми, радужный значок. Роки, разве не ты восторгался, какая революционная песня у Маклемора? — Я сверлю их взглядом. — Но когда ваш друг реально выходит из шкафа — живой, настоящий гей — вам следовало бы подкрепить слова делом, и вдруг ваши карманы пусты.       Ханна хмурится. — Мы оба поддерживаем права геев. — Чепуха, — выплевываю я. — Поддержка — это не только слова. Это, блядь, действия. — Я смотрю на них, оба нарочно глядят на бар, а не на меня, и во мне закипает ярость. — Ты забыла про заплыв на школьной олимпиаде, Ханна? Когда Рейзор при всех назвал тебя выброшенным на берег китом  и я накинулся на него? — Она рисует пальцем по деревянной стойке. — А ты, Роки, когда Тамара обвинила тебя в краже из миссионерской копилки — потому что она расистская дрянь — я поставил её на место. — Они по-прежнему не смотрят мне в глаза. — Вот это, черт возьми, была поддержка. Когда на вас обрушилось дерьмо, я прикрывал ваши спины. А вы прикрываете сейчас мою или нет?       Мой вопрос висит в воздухе достаточно долго, чтобы ответить сам за себя. — Просто позволь нам заменить тебя на свадебном выступлении. Ты всё ещё сможешь сыграть с нами на Летнем бале. — Нет! — кричу я. Вскакиваю. — Я буду играть на Летнем бале на следующих выходных. И я буду играть на свадьбе через неделю. И вы ничего не сможете с этим сделать.       Пока я это говорю, я вижу, как все моё будущее рушится у меня на глазах. Мы собирались записать EP. Мы собирались привлечь внимание менеджера. Мы собирались выбраться из этого города.       Но теперь нас даже не будет существовать. — Говорил тебе, он не согласится, — говорит Роки. — Эй, может не будете говорить обо мне, будто меня тут нет? — выпаливаю я. — Ладно, — говорит Ханна. — Я скажу им, что ты не сотрудничаешь. Мы можем потерять все выступление из-за тебя. — Знаете, было время, когда вы оба скорее потеряли бы работу, чем обидели меня. — Да уж, — говорит Роки. — Пойдём, Ханна, сваливаем. — Слушайте, — говорю я, схватив рукав его  футболки, — если кто-нибудь из вас попробует выкинуть меня из группы, я подам на вас в суд. — Не трогай меня, — отвечает Роки.       Ханна фыркает с презрением. — Не думаю, что твоя мама с ее пособием потянет адвоката, Чарли.       Они уходят. Мне нечего на это ответить. Если они решат, что всё кончено, я не могу  заставить их оставаться в группе со мной.       Я всё ещё стою, но не чувствую пола под ногами. Я словно выпотрошенная туша, болтающаяся в холодной бойне. — Эй, — раздаётся голос слева.              Я поднимаю глаза. Напротив меня за стойкой стоит Рейчел. — Я не могла не услышать, — говорит она. Тон уже не такой резкий, как раньше. — Я не знала, что ты тот парень, о котором все говорят. — Она хмурится. — Моя подруга ведёт группу для ребят, которые проходят через то же, что и ты. Могу дать тебе контакты. — Мне это не нужно, — говорю я без выражения. — Звучит как пустая трата времени.              Она отступает назад. Я не тот раненый ягненок, каким она меня считала. — Я просто хотела помочь, — говорит она, поднимая руки в знак капитуляции. — Не надо злиться. — Серьёзно? — Я резко встаю. — То есть, по-твоему, мне нужна какая-то тупая групповая терапия, но злиться не надо? Да ты вообще ничего не понимаешь.       Я специально задвигаю свой стул так, чтобы он пронзительно заскрежетал по лакированному полу, и ухожу, не дожидаясь ответа. Но в спешке я рванул не к выходу, а в противоположный конец бара. Чувствую взгляды парней из Нортгемптона и каких-то мужиков за тридцать.       Машинально шагаю в мужской туалет, будто так и задумано.       И, конечно же, Мэтт стоит у стального писсуара, писает с гулким напором. — О, — бормочет он, заметив меня. — Привет, — улыбаюсь я во весь рот.       Ничего не могу с собой поделать. Хочу скорчить рожу и назвать его козлом за то, что он повёл себя как идиот перед своими дружками, но я не могу вынести мысли о том, что он узнает, что я на него злюсь. Глупый, мягкотелый болван, вот кто я.       Мэтт поворачивается к коричневой пятнистой плитке на стене. Я направляюсь к кабинке, но дверь заперта. На листке бумаги надпись чёрным маркером: «Не работает».       Это судьба. Я становлюсь у писсуара рядом с Мэттом и вытаскиваю свой. «Пожалуйста, пусть сразу польётся», — молю я вселенную. Если не начну мочиться сразу, ещё, не дай бог, возбужусь от мысли, что мы стоим тут вдвоём, держим свои причиндалы. А стояк в общественном туалете мне точно не нужен.       Спасибо лимонаду с лаймом и биттером, всё идёт по плану — струя пошла. Теперь нужно воспользоваться моментом. — Чем займёшься после этого? — спрашиваю Мэтта грубо, как будто я просто случайный гетеро-дружбан. Я уже знаю, как играть в эту игру. — Э-э, ну… — он уставился на металлическую кнопку смыва. — Сегодня будет жарко, чувак. Мы остаёмся до закрытия.       Отказ. — А завтра вечером? — не сдаюсь я. — В Догаре в драйв-ине двойной сеанс, может, сходим?       Мэтт встряхивает свой член, даже не дождавшись, пока перестанет капать. — Я занят, — бурчит он, застёгивается и выбегает из туалета, даже не помыв руки.       Шум моей струи, бьющей по металлическому писсуару, вдруг становится оглушительным.       Я выхожу из «Таверны Батавия» с руками в карманах и опущенной головой, глядя на трещины в бетоне, которые муниципалитет не чинил годами.       Всё, чего я хочу, — забраться на крышу старой начальной школы и закидать яйцами случайных прохожих.       Марин-Террас бурлит субботним драйвом: все либо уже навеселе, либо с голодным блеском в глазах — видно, что всю неделю ждали возможности напиться.       Проходя мимо винного магазина «Blue Dog», я поднимаю взгляд  и вижу знакомое, хотя и неожиданное лицо.       Зик Калоджеро сидит на деревянной скамейке у входа. Мы  никогда особо не общались, хотя он в моём классе по английскому. Иногда мне его жаль, когда Хаммер или Рейзор  издеваются над ним. А иногда я думаю, что пора бы ему уже отрастить яйца и постоять за себя.       Сейчас же он выглядит как ребенок, который только что узнал, что его собаку отвезут «пожить на ферму». — Странное место для тусовки, — говорю я.       Зик поднимает взгляд. Кажется, он еще больше расстраивается, увидев меня. Похоже, сегодня я на всех так действую. — А, это ты, — произносит он. — У меня, между прочим, есть имя, — отвечаю я. — Рад тебя видеть, кстати.       Он виновато морщится. — Знаю. Прости, Чарли. Просто мне сейчас очень хреново.       Вот последняя соломинка, которая ломает мне хребет. — Ради всего святого, Зик, я похож на человека, которому стоит жаловаться на то, что тебе хреново? — выкрикиваю я. — Я гей. Я разрушил чей-то брак. Моя семья меня ненавидит. Мои друзья меня ненавидят. Буквально все меня ненавидят. Моя группа распалась. Ты правда хочешь добавить к этому разговор о твоих чувствах? Серьёзно?       Глаза Зика блестят от слёз. — Кажется, я тоже гей, — шепчет он. — Господи! — я поворачиваюсь, ищу, что бы пнуть от ярости, но вокруг только деревянные столбики у тротуара. Снимаю кед и швыряю его в пастельно-голубую стену магазина. — Полегчало? — спрашивает Зик тихо. — Не особо.       Почему я должен разбираться с его дерьмом? Я еще со своим не разобрался.       — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — рычу я на Зика, расхаживая перед скамейкой. — Я не могу тебе помочь. Ты тот, кто ты есть. Смирись с этим.       Зик отшатывается. — А чего ты ждал? — продолжаю я. — Что мы устроим большие гейские обнимашки, станем лучшими друзьями и будем болтать о парнях? — Нет, — наконец отвечает он. — Вообще-то я никому не собирался говорить. Просто… ты появился, и я подумал, что ты, можешь понять. Теперь жалею, что сказал.              Что-то в его хрупком голосе отзывается у меня в груди. Я слишком хорошо знаю это чувство «лучше бы  промолчал». — Подвинься, — говорю я ему. — Может, стоит забрать свой кед? — спрашивает он. — Вдруг кто-то стырит.       Неожиданно для себя я смеюсь, и он отвечает слабой улыбкой. Не помню, когда в последний раз смеялся. Забавно: в Геро все настолько привыкли, что тут воруют всё подряд, что идея насчёт кражи одинокого кеда звучит вполне правдоподобно, тем более, что он почти новый. — Да, наверное, стоит, — говорю я.       Я подбираю свой кед, и вернувшись, вижу, что Зик  подвинулся, освобождая место на скамейке. — Что ты тут делаешь? — спрашиваю я. — Здесь обычно ошиваются отбросы, выпрашивают мелочь, чтобы купить бухло. — Ну, видимо, я пытался стать одним из них, — уныло отвечает Зик.       Мысль о том, что безупречный, лучший ученик Зик станет пьяницей, глушащим дешевое пойло, вызывает смех. — Чувак, у тебя же одни пятёрки. Из тебя не выйдет местный алкаш. — Ты не знаешь, — говорит он. — Я думал про виски. Сижу тут, набираюсь храбрости попросить кого-нибудь купить. — Но почему ты здесь? — Родители узнали. — Что ты гей?       Он вздрагивает. — Ага. — Не вывесили радужный флаг? — Отнюдь. — Мои тоже. — И что ты сделал? — Ну, я просто  стараюсь бывать дома как можно реже, — объясняю я. — Фитци любит лезть в лицо и делать вид, что полезет в драку, но на деле пустой пиздеж. Я прихожу поздно, когда они уже в отключке, ставлю будильник на пораньше и сваливаю из дома, пока они не проснулись. Тусуюсь в закусочной или  ещё где, потом еду на автобусе в город. — Подожди… ты так живёшь с тех пор, как они узнали? — Да. Со среды. — Но… — его тёмные глаза округляются от удивления, словно мистер Тетли поставил ему четвёрку по физике. — Они тебе не звонили? Не искали тебя? — Он показывает мне телефон: двадцать восемь пропущенных. — Я сбежал из дома дяди несколько часов назад, и моя семья охотится за мной, как агенты ЦРУ.       Мне вдруг хочется выхватить у него телефон и разбить экран.       Но я не делаю этого. — Забота, — говорю я. — Значит, им не все равно. — Не настолько, чтобы принять меня. — Они это прямо сказали? — Да. Папа сказал, что разочарован во мне. — Он переплетает пальцы на коленях, будто хочет добавить что-то пострашнее, но потом тихо добавляет: — Мама тоже мной брезгует. — Мне жаль. — И мне. Из-за твоей мамы и отчима. — Он мне не отчим. Просто изменщик, кусок дерьма. — А. Прости.       Между нами повисает тишина.  Три девчонки в бикини и огромных солнечных очках выходят из магазина Blue Dog, несут ящики с сидром, направляясь к набережной.       Я толкаю Зика локтем. — Глянь на эти сиськи, — говорю я. — Совершенно зря потрачены на двух таких педиков, как мы.       Он прыскает со смеху. — Точно, — отвечает с ухмылкой.       Не думаю, что он когда-то раньше смеялся над тем, что он гей. Реакция несоразмерна такой простой шутке, но, по крайней мере, он больше не выглядит так, будто сейчас вскроет вены. — Слушай, а где ты вообще торчишь весь день? В школе тебя не видно.       Я медлю. Первая мысль — соврать. Но потом думаю, что, может, было бы неплохо показать ему то место. — Я могу показать, если хочешь, — говорю я. — О, Боже, — говорит Зик, — отец снова звонит. — Он поднимает вибрирующий телефон. — Наверное, надо ответить, да? Я никогда так не делал. Они, наверное, с ума сходят. — Ага, — отвечаю я. — Тебе повезло, что отец так беспокоится. Ответь.       Я завязываю шнурки, пока Зик говорит по телефону.       Через минуту он кладёт трубку. — Он едет за мной. Злится страшно. — Ну, злость хотя бы значит, что ему не наплевать, — говорю я, вставая. — Я пойду. Увидимся. — Подожди, — говорит Зик. — Нам бы стоило пообщаться. Я знаю, мы не друзья в школе, но можно же что-то придумать. Поговорить, там, не знаю… — Завтра вечером в Догаре двойной сеанс в драйв-ине. Я собирался пойти с одним человеком, но он не сможет. — А, ясно, —  Зик выглядит растерянным. — В смысле, почему бы тебе не пойти со мной? — поясняю я. Бедняга, похоже, не привык, что его куда-то приглашают. — Будет прикольно выбраться из города. Ты же не против прокатиться на заднем сиденье моего скутера?       Глаза Зика округляются. — Э-э, ну, наверное. Это же далековато, не? И где мы будем сидеть во время фильма?       Он выглядит испуганным, будто я позвал его не в кино, а на посвящение в сатанисты. — Дай свой номер, — говорю я, протягивая телефон. — Я тебе напишу, разберемся.       Мы обмениваемся номерами. — Кстати, твой брат — Робби, да? Увидимся на репетиции свадьбы. — Что? — Зик бледнеет. — Мы с группой играем на приёме.       Зик выглядит ужасно напуганным. — Только никому не говори обо мне. — Думаю, ты разговариваешь с единственным человеком в городе, который прекрасно понимает, каково это, — говорю я. — Расслабься.       Я оставляю его на скамейке и бреду вниз по Марин-Террас. Не успеваю пройти и пятидесяти метров, как телефон вибрирует.       Чёрт, неужели Зик уже начал названивать?       Но это не Зик. Это Мэтт. «Прости, не мог поговорить раньше. Да, могу отвезти тебя в кино завтра. Это свидание.»