Невидимые мальчики

ЧАРЛИ        В мой первый день в седьмом классе я проговорился, что боюсь идти в старшую школу, и папа первый и единственный раз отвёз меня на учёбу. Он ехал на работу, так что мы были в его грузовике, который мне всегда нравился, потому что мы возвышались над мелкими легковушками.       Когда мы остановились на Мейтленд-стрит, он взял меня за руку и сказал: —Помни, Чарли: если у тебя будет хороший день — значит, ты зря волновался. А если будет плохой — мы это поправим завтра, ладно?  —Звонок, — сказал я. — Мне пора. Нельзя опаздывать.       Папа рассмеялся, обнимая меня на прощание. —Чарли, это всего лишь старшая школа. Как бы ты ни боялся, она тебя физически не убьёт.       Эти слова всплывают в моей памяти, пока я стою у железных ворот перед школой.       Это мой первый день после того, как Алисия Страттон меня вытолкнула из шкафа.        Я хотел вспомнить слова папы и почувствовать утешение, как в тот первый день в седьмом классе.       Но я просто думаю о папе. Тогда он не знал, как легко то, что не должно тебя убить, всё же может это сделать.       И я задаюсь вопросом, был ли он вообще прав.       Сегодня утром мне кажется, что старшая школа вполне способна физически меня уничтожить.        Так что я надел доспехи.       Чтобы отражать удары меча — моя кольчуга: чёрная футболка  The Ramones под серой школьной рубашкой, две верхние пуговицы расстёгнуты, рукава закатаны, чтобы показать её как можно больше, но не получить выговор или еще хуже, дежурство по уборке.        На моих руках - щиты: кожаные браслеты с шипами на обоих запястьях, ногти выкрашены в чёрный цвет.        Мой шлем? Я вставляю наушники и включаю музыку на телефоне на громкости, которую он считает опасной.        Затем я нажимаю «play» и врубаю «Berlin Chair» от You Am I, бросаясь на поле битвы.  Гитары подталкивают меня вперёд.       Мимо девчонок, которые косятся и шепчутся.       Мимо парней, которые выкрикивают что-то и ржут.       Мимо учителей, которые раньше обязательно задержали бы меня за шипованные браслеты и лак на ногтях; сегодня они просто ошарашенно смотрят, как я снова иду по школе, будто я пропустил объявление, что будучи геем, я должен сам себя исключить.        Я не вынимаю наушники, пока не добираюсь до класса.       Кровь бурлит: я готов драться, огрызаться, словесно нокаутировать любого, кто скажет что-то, что я могу расценить как оскорбление. Мне плевать, кто это будет: футболист из параллели, мистер Питерс, мой классный руководитель, или дура семиклассница — я их всех порву, если они хоть что-то скажут.        Но все оказывается не так, как я ожидал.        Никто не толкает меня, не обзывает педиком, не кидает в спину сюрикены и не сбивает с ног.        Тишина.  Как будто меня здесь нет.  Все говорят только о Летнем бале.       Пара человек, с которыми я обычно общаюсь, здороваются, но не смотрят мне в глаза.         Единственный, кто на меня смотрит, — это мистер Питерс. Пока он читает ежедневные объявления, его взгляд то и дело возвращается ко мне.        Когда звенит звонок на первый урок, все разбегаются, но мистер Питерс подходит к моей парте. —Останьтесь на минуту, мистер Рот.        Как только класс пустеет, он скрещивает руки на своей дешёвой клетчатой рубашке. —Опустите рукава, — говорит он. — Застегните рубашку. Эти браслеты надо снять. С ногтями сейчас ничего не поделаешь, но вечером нужно лак стёреть.  — Почему? Девочкам можно красить ногти. Это сексизм, если мне нельзя.        Мистер Питерс качает головой. —Не спорьте, — говорит он. — И ещё, вы пропустили несколько дней подряд, и мы не получили никакого объяснения от ваших родителей. —От моей мамы, вы имеете в виду, — говорю я. — Фитци   — не мой отец. —У вас есть объяснение своему отсутствию?  —Да ладно вам. Вы и так уже знаете. Все знают.       Мистер Питерс коротко кивает. —Слухи нехорошие. Я за тебя переживаю.  —Не стоит, — говорю я, хватая школьный рюкзак. — У меня всё просто отлично.  —Чарли, — зовёт он, когда я иду к двери. — Слушай, некоторые мои коллеги не стали бы этого делать, но я хочу тебе помочь. Даже если ты за последние пару лет сделал всё, чтобы настроить учителей против себя — и, честно говоря, ты реально нас достал, — мне всё равно не наплевать на твоё благополучие, понимаешь. —Ага, конечно, — говорю я. — Вы католик. Я знаю, куда вы думаете, что я попаду. —Мы не все одинаково мыслим, знаешь ли.   —Что это значит?   —Я уже говорил со школьным психологом. Она была бы рада пообщаться с тобой. Ничего страшного.  —Жаль, — говорю я. — Мне, честно говоря, плевать на эту суку.       Я снова вставляю наушники, иду на урок английского.       Нервы немного утихают: это один из уроков, где у меня есть Зик.       По какой-то причине тугой узел в животе развязывается.        Но когда я прихожу на английский, этого кудрявого итальяшки нигде нет.         Я стою на пороге минуту, прикидывая варианты.       Обычно я сижу с Мэнни Мендозой и Калебом О’Бри, но их тоже нет. Похоже, они оба решили прогулять в один и тот же день. Наверное, курят травку у Мэнни, пока его мама в командировке. Конечно, меня они и не подумали позвать.        Я оглядываюсь в поисках вариантов.       Рейзор и Локи закинули ноги на парты в самом наглом жесте, который только можно придумать; Пьера и Эмбер отвечают мне одинаковыми взглядами, ясно говорящими: «даже не мечтай».       В итоге я решаю, что безопаснее всего сесть рядом с двумя тихими ботанками класса: Фуонг и Шрути. У нас, может, и нет ничего общего, но они вряд ли будут меня оскорблять, смеяться, задавать вопросы или вообще как-то со мной взаимодействовать.        Но, к моему удивлению, когда я иду к первому ряду, чтобы сесть с девочками, пластиковый стул выезжает из-за парты, будто под действием телекинеза.  Я поднимаю взгляд. Педро и Джереми сидят рядом с пустой партой.  —Свободное место, — бурчит Педро.               Не раздумывая, я плюхаюсь на стул.       Я почти не общался с этими парнями, но чувствую прилив симпатии к ним обоим. Я напоминаю себе не высказывать это вслух, иначе это убьёт всю жалость, которую они ко мне испытывают.  —Как дела? — спрашивает Джереми, наклоняясь над кучей ручек, которые Педро разобрал на части на своей парте. — Ты в порядке, чувак?   —Да, конечно, — быстро отвечаю я.  —Неделька та ещё, да? — говорит Педро, улыбаясь.       Если бы это был кто-то другой, я бы подумал, что они надо мной посмеиваются, хихикают над моим положением. Но от этих двоих не чувствуется подлости. Они тихие, ботанистые парни.  —Да, немного напряжённая, — признаю я. Это ещё мягко сказано. — Разве Зик обычно не сидит с вами?   —Да, но он на собрании комитета по Летнему балу, — говорит Джереми. — Обожает свои внеклассные мероприятия.  —Ага, он половину обеденных перемен на них тратит, — добавляет Педро. — У нас всего-то сорок пять минут, чтобы сбежать от учителей, зачем добровольно проводить это время с ними? —Стокгольмский синдром, — шучу я.       Они бледно улыбаются. — Зик — хороший парень.        Я даже не знаю, зачем это сказал. Наверное, хочу дать им понять, что я теперь вроде как дружу с Зиком. Может, я мог бы стать частью их компании.  Но усы Педро дёргаются, и он обменивается взглядом с Джереми.  —Эй, слушай, будь осторожнее с Зиком, — говорит Педро, почёсывая шею. — Он хороший парень, но у него какие-то излишне традиционные взгляды.  —Я бы не сказал, что он гомофоб, но его родители, похоже, старой закалки, итальянцы, католики, все такое, — добавляет Джереми. — Он, наверное, просто повторяет то, что они ему говорят, вместо того чтобы думать самому. Просто предупреждение.  —Спасибо, — говорю я.       Чёрт, похоже, правду говорят о гомофобах: они всегда скрытые геи.       Хочется улыбаться. Круто, что они заботятся обо мне, хотя почти меня не знают. Похоже, иногда люди могут удивить в хорошем смысле.       Урок английского проходит на удивление легко: мы смотрим старый фильм «Тихий американец».       Он должен быть захватывающим, раз это шпионское кино, но я не особо вникаю. Однако одна цитата меня цепляет. В какой-то момент вьетнамец по имени Хин говорит: «Рано или поздно, мистер Фаулер, нужно выбрать сторону, если хочешь остаться человеком».        Это единственное, что я записываю в тетрадь за весь урок. Я обвожу эту строчку снова и снова, пока чернила не пропитывают следующую страницу, а бумага не начинает рваться.       Когда миссис Монтгомери ставит фильм на паузу, чтобы мы работали над конспектами (ха!), разговор неизбежно переходит на тему бала. —Это становится до ужаса грустно, — говорит Педро, рисуя острую букву S в своей тетради. — Сегодня вторник. Бал в субботу. А я всё ещё никого не пригласил. —Не все идут с парой, — говорит Джереми. — Это не выпускной. Можно пойти одному.        Педро сминает лист бумаги в комок и бросает его в затылок Фуонг.  —Это ещё за что? — резко спрашивает она.       Я даже не знал, что у неё есть язык во рту, не говоря уже о том, что она умеет огрызаться. Может, ботаны общаются друг с другом иначе, чем с остальными.  —Хочешь пойти со мной на Летний бал? — говорит Педро, заранее покраснев.        Фуонг прищуривается, поворачивается и что-то шепчет Шрути, как советник Секретной службы шепчет президенту США.  Потом разворачивает свой стул к нам. —Только если Джереми пойдёт с Шрути. Тогда мы можем пойти вчетвером и встретиться у Шрути для подготовки. —Договорились, — говорит Педро, удовлетворённо кивая обеим девчонкам.       Они разворачиваются обратно. Кажется, они единственные в классе, кто действительно делает заметки.  —Ты даже не спросил меня, — бормочет Джереми.  —Как будто ты откажешься, — отвечает Педро. Он толкает меня локтем. — А ты что будешь делать, чувак? —Насчёт пары? —Ага. Один пойдёшь? Или притворишься натуралом на вечер? —Не знаю. Моя группа выступает, так что не уверен, важно ли это, раз я половину времени буду на сцене. Но если бы мог, — говорю я, — я бы взял парня. Представляешь…       Я так и не узнаю, может ли Педро это представить, потому что сзади, со стола качков, раздаётся взрыв хохота. Кто-то хлопает меня по плечу. Я оборачиваюсь.  —Чарли Рот, — говорит Рейзор, ставя колено на пластиковый стул. — Слышал, тебе нужна пара на Летний бал. — Он фыркает. Остальные трое хихикают. — Хочешь пойти со мной?         По классу прокатывается шёпот. Миссис Монтгомери лениво поднимает голову от проверки работ. —Мальчики, ну хватит, — стонет она.  —Что скажешь, Чарли? — продолжает Рейзор. — Пойду с тобой, если по дороге ты сделаешь мне минет в машине.        У меня пылает лицо, но нервы холодны как лёд. —Ага, я за, — говорю я, по-блядски подмигивая. — Я довольно хорош в этом деле. Повезло тебе, Рейзор.  —Ох, вот это ЖЕСТЬ! — орёт Локи, и все они разражаются истерическим смехом, смешанным со стонами отвращения.  —МАЛЬЧИКИ! — рычит миссис Монтгомери.        На этом всё заканчивается до конца урока.       Но вскоре после того, как мы выходим из класса в жаркий летний воздух коридора, я вижу Ханну, которая выходит из своего класса и, неожиданно, направляется прямо ко мне.  —Нам надо поговорить, — говорит она, уперев руки в бёдра.       На ней снова школьный свитер. Сегодня тридцать два градуса.        Я оглядываюсь по сторонам, а затем смотрю на неё с притворным удивлением. —О, ты опять меня видишь? Я думал, я невидимка. —Я слышала, ты планируешь привести парня на Летний бал, — говорит она деловито. —Господи, как быстро вы, девчонки, разносите сплетни! Я же только что об этом сказал.  —Ты же знаешь, что школа никогда этого не позволит, да? Ты не можешь пойти на бал с парнем, Чарли. Это католическая школа. — Это твоя супер-поддержка прав геев, да?                Ханна цокает языком, как будто я не абсолютно прав. —Я не говорю, что это справедливо. Я просто говорю, что это не сработает.       Она заправляет прядь растрёпанных волос за ухо, украшенное воспалённым пирсингом. — Слушай, мне тебя жаль. Должно быть, тяжело остаться без пары.  —Твоя жалость мне не поможет, — говорю я. — И вообще, мы ведь выступаем, да?   —Да, — говорит она, будто группа — это сплошное неудобство. — И, кстати, мы сохранили заказ на свадьбу. Мне удалось уговорить Нэтти. Тебе повезло.  —О да, я прям чувствую себя счастливчиком.  —Слушай, ты что, не понимаешь, к чему я клоню? — говорит Ханна, придвигаясь на пару дюймов ближе. — Ты не можешь пойти с парнем на бал. Я пойду с тобой, если хочешь.  —Как друг?       Её зубы сверкают в улыбке. —Конечно. Это я и имела в виду.        Я представляю, как появляюсь на балу с девчонкой, которая мне не нравилась бы, даже будь я натуралом. Хуже того, проведу вечер с так называемой подругой, которая отвернулась от меня, когда я в ней нуждался.  —Нет, — говорю я. — Я приведу парня.        Улыбка исчезает с её лица. —Ты не сможешь, — говорит она. — Они не позволят. —Ну, я им не скажу, — дерзко отвечаю я. — Это будет большой, эпичный сюрприз. Я знаю, что все в этом городе любят сплетничать обо мне за моей спиной. Это даст им новую тему для сплетен.  —Я пыталась быть доброй, — говорит Ханна. — Что с тобой не так? —Всё, — говорю я, бросая на неё прощальный взгляд ненависти, который обычно приберегаю для Фитци. — Абсолютно всё со мной не так.        Большую часть оставшихся уроков я переписываюсь с Мэттом. Сообщения приходят с перебоями. Я забыл, что он днём работает.  Привет. Как день? Привет. Извини, долго не отвечал. Помогаю отцу. Фермерская жизнь. Я в порядке. Ты? Норм. Первый день в школе. Полный отстой. Пара парней нормально ко мне отнеслись, это круто. Ты там весь в поту, да? Сейчас на перекуре. Хехе, у тебя мысли только об одном, да? Жарко и потно, ага. Сегодня, кажется, 35 градусов. 32. По радио сказали. О, точно. Жарковато.       Это уровень общения Мэтта. И мне он за это как-то нравится. Это мило.       Он не отвечает какое-то время, и я отправляю ещё одно сообщение: Школа отстой. Хотел бы, чтобы ты был здесь со мной. X  Не делай эту фигню с X. Это слишком по-гейски.  Это просто поцелуй.  Ага, но это странно между парнями. Так делают только девчонки. Или парни только для своих подружек, и то, если они совсем подкаблучники. Но не между парнями. Это странно, чувак.         Я мысленно отмечаю, чтобы никогда не отправлять ему X, и, на всякий случай, O.  Все в школе говорят о том, с кем пойдут на Летний бал. Лол, тупо, правда?  Извини, был занят. Наконец-то прервались на обед. Ты идёшь на Летний бал? Моя группа там выступает, так что да, по умолчанию. Пары пока нет. Я подумал, может, пригласить одного горячего фермерского парня, которого недавно встретил… это безумие?        На это сообщение ответа не приходит.              Идиот. Конечно, он не пойдёт со мной на бал. Не при таких обстоятельствах. Не когда он даже расстроился из-за того, что Зик знает о нас. Это не случится.        Хуже всего, я вижу, что он прочитал моё сообщение, но не отвечает. Снова я оставлен на «прочитано».       Когда я наконец добираюсь до четвёртого урока — музыки, я готов просто отключиться и сыграть что-нибудь крутое на гитаре.       Кроме репетиций в гараже Ханны (до того, как она меня предала), музыкальный класс — моё второе любимое место, где можно повозиться с инструментами и просто пошуметь.        Но не успеваю я начать, как в дверь заглядывает один из префектов двенадцатого класса.  —Простите, мисс Баттс. Брат Мёрфи хочет видеть Чарли Рота в своём кабинете.              Обычно, когда такое происходит, все в классе начинают насмешливо гудеть: «Ооооо».       Но на этот раз никто этого не делает. Похоже, им всем заранее было ясно, что меня рано или поздно вызовут к директору.        Брат Мёрфи такой же ирландец, как его имя: ему за пятьдесят, но у него всё ещё ярко-рыжие волосы и несколько веснушек, которые так и не выцвели; на лацкане пиджака он носит значок с золотым и изумрудным трилистником рядом с маленьким крестиком; а за его столом висит плакат – что-то про Гиннес.       Кажется, он думает, что это помогает ему найти общий язык с подростками, показывая, что он тоже пьёт, но это только делает его похожим на старика — кто ещё будет пить Гиннес? Эта штука пахнет как вегемайт . —Присаживайся, Чарльз, — говорит Брат Мёрфи, закрывая дверь.       В его кабинете я сразу чувствую клаустрофобию. Пахнет лосьоном после бритья. Слишком сильно.  —Чарли — это не просто прозвище, — говорю я. — Это имя действительно написано в моём свидетельстве о рождении. Не Чарльз.       Брат Мёрфи приподнимает бровь.       Он удобно устраивает свое пузо в кожаное кресло за столом. —Хорошо. Чарли. Знаешь, почему я тебя вызвал?         Я думаю о том, что под школьной формой у меня футболка с Ramones. Это всегда придаёт мне смелости.  —Дайте угадаю, — говорю я, стараясь смотреть Брату Мёрфи в глаза. — Лекция о том, как Бог не хочет, чтобы я занимался оральным сексом?         Отвращение пробегает по нему, как судорога. Мне нравится, какое впечатление производит эти слова на людей. —Это грубо, — говорит он, губы кривятся, будто он только что попробовал что-то кислое в своём чае. — Чарли, послушай. Ты воспитывался в этой школе с её католическим духом. Ты знаешь ценности школы. Ты, наверное, ждёшь, что я скажу что-то против твоих сексуальных предпочтений, но я этого не сделаю. Если бы я вмешивался в личные дела каждого ученика, который занимается сексом и делает что-то, чего Бог не одобряет, я бы никогда не возвращался домой по вечерам.       Я никогда не думал, что Брат Мёрфи живёт в доме. Я предполагал, что он по ночам висит вниз головой на стропилах школьной часовни.  —Речь не о том, что ты делаешь в своё время, — говорит он. — Хотя наш психолог готов поговорить с тобой, если у тебя есть проблемы, которые ты хочешь обсудить.  —Господи. Она что, преследует меня? У неё нет других голов, чтобы их запудрить?         Брат Мёрфи хмурится. —Не богохульствуй в этом кабинете. Консультации — это часть пастырской заботы. —Мне не нужна никакая чёртова консультация, — огрызаюсь я, хватая рюкзак. — Это всё, зачем вы меня вызвали? Я в порядке. Спасибо. —Сядь! — рявкает Брат Мёрфи. — И не смей больше ругаться в моём присутствии!       Я демонстративно закатываю глаза и плюхаюсь обратно в кресло. —Что теперь? —Как бы я ни верил в невмешательство в личную жизнь учеников, я не могу придерживаться этого принципа, когда твои убеждения вступают в конфликт с мероприятием школы. —Что? —Я слышал, ты планируешь пригласить на Летний бал партнёра своего пола.        Ого. Это быстро разлетелось. —И что, если так? — говорю я, выставляя подбородок.  —Ты этого не сделаешь. Это противоречит моральному кодексу школы.       Он выпячивает грудь; его живот рефлекторно выпирает вместе с ней.  —Я запрещаю тебе приводить на Летний бал партнёра-мужчину, — говорит он с нажимом. — Если ты попытаешься это сделать, бал будет отменён тут же. Ты и твоя группа не получите гонорар, потому что вы нарушите условия нашего соглашения. О, и мне, возможно, придётся тебя исключить.         Я сжимаюсь в кресле.  —Не такой уж панк-рокер теперь, да? — легко произносит он. — Мы договорились?  —Вы отстой, — говорю я. Моя челюсть скована яростью. — Зачем вы пытаетесь разрушить мне жизнь? —Это чересчур драматично, не находишь? Ты можешь пойти на бал. Приходи один. Наслаждайся вечером. Но не выдумывай ничего странного, иначе вылетишь.  —Я даже не католик, — выпаливаю я. — Вы не можете заставлять меня следовать вашим правилам. —Твои родители выбрали эту школу для тебя, так что да, мы можем заставить тебя следовать нашим правилам, — говорит он. — Твой отец особенно настаивал, чтобы ты учился здесь. —Фитци — не мой отец! — кричу я. Внутри все кипит от злости. — Он даже не мой отчим. Он просто огромная пиявка и изменяющее дерьмо.  —Следи за языком. И я даже не знаю, о ком ты говоришь. Я имел в виду твоего биологического отца.       Я холодею. Дыхание перехватывает в груди. —Что? Что это значит? —Я просто говорю, что, очевидно, он хотел, чтобы ты воспитывался в католической школе. Он хотел, чтобы у тебя были лучшие возможности, которые могли позволить его деньги. —Это что, намёк? Потому что мы бедные? —Ты не знаешь об этом? — говорит Брат Мёрфи, снимая очки. — Чарли, в своём завещании твой отец оставил большую часть своих денег школе, чтобы покрыть твою учёбу до выпуска. Он хотел, чтобы ты получил хороший шанс в жизни.        Он прочищает горло. Отводит взгляд. Ждёт, пока я вытру лицо.       Чёрт. —Извини. Я думал, твоя мама тебе это рассказала.  —Нет, она ничего не говорила. —Ты должен знать. Может, подумаешь об этом, прежде чем соберешься бунтовать на балу и плевать на наследие своего отца.  —Лицемер. Вы только что сами выругались.       Я сверлю его взглядом. —И это просто отвратительно — говорить мне такое.       Я встаю. —Я вас ненавижу. Ненавижу вашу паршивую школу и всё, что с ней связано. Мне плевать, хотел ли папа, чтобы я здесь учился. Вы все можете катиться в ад.         Я выбегаю, игнорируя его крики вернуться.  Я не могу вернуться на урок музыки. Я слишком расстроен: вены горят.       Как этот ирландский придурок посмел упомянуть моего отца? Папа никогда бы не хотел, чтобы я терпел это дерьмо.        Я несколько минут бесцельно брожу по коридорам, что глупо, потому что это самый быстрый способ попасться учителю и снова оказаться в кабинете.       Я направляюсь в туалет, запираюсь в кабинке, и всё моё тело начинает дрожать, когда я думаю о папе. Как бы я хотел, чтобы он был здесь. Хочу, чтобы он меня спас.        Мой телефон вибрирует.  Это Мэтт.         Ох, нет. Я уже иду на летний бал с Карой Спумани. Она подруга семьи. Кажется, ей нужна была пара, и она меня пригласила. Извини. Но, думаю, мы там увидимся?  —Чёрт возьми! — кричу я, швыряя телефон через щель под дверью кабинки. —   Почему в моей жизни ничего не идёт как надо?          В соседней кабинке звякает пряжка ремня. —Это ты, Чарли?         Чёрт. Я думал, я один.  —Это я, Зик, — говорит голос. — Похоже, я всегда в туалете, когда у кого-то истерика. Хочешь, чтобы я вернул твой телефон? —Не особо, — ворчу я.        Он быстро застегивается, судя по звукам. Я открываю дверь кабинки.       Мы оба инстинктивно понимаем, как плохо это выглядело бы, если бы я разговаривал с парнями в мужском туалете.        Зик возвращает мне телефон. Экран всё ещё цел. Я почти жалею, что не разбил его, просто чтобы увидеть, как что-то ломается.  —Тяжёлый первый день после возвращения? — спрашивает он, моя руки. — Может, тебе стоит пойти домой? Ты продержался до этого момента. Для первого дня это уже неплохо.  —Нет, — говорю я, сжимая кулак. — Я выдержу весь день. Эти люди меня не сломают. —Я думаю, ты очень смелый, — говорит Зик, вытирая руки о шорты. — Я бы не смог быть открытым. По крайней мере, не в старшей школе. И не здесь.        В моём сердце вспыхивает искра надежды. —Пойдём со мной на бал.        Тёмные глаза Зика расширяются. —Ох, эм… Я уже иду с кое-кем.              Я хмыкаю. У меня не хватает энергии ни на что, кроме этого. —Серьёзно? —Сабрина Сефтон. Мы вместе работаем в комитете по балу, и, кажется, я ей нравлюсь. Она пригласила меня утром. Ещё хочет, чтобы я пошёл с ней на какую-то вечеринку сегодня вечером. Типа, это же школьная ночь! В общем… извини, чувак, но… как я сказал, я не открытый. Я даже не уверен, хочу ли быть открытым. —Нет, — быстро говорю я. — Это я должен извиниться. Я идиот. Не стоило тебя просить. Вообще никого не стоило просить.  —Что ты имеешь в виду?         Я поднимаю руки, как будто отталкивая его. —Ничего. Просто оставь меня в покое.