Невидимые мальчики

ЗИК       Я все-таки не такой уж и хороший католический мальчик, потому что, хоть убей, не могу вспомнить, что нужно говорить, когда становишься на колени для исповеди.       В голову приходит: «Простите меня, отец, ибо я согрешил», — но, может, это просто из-за того, что я слышал это во всех фильмах? Мне всегда казалось, что там есть ещё какие-то слова. Что-то про то, что больше не буду грешить. Я не делал этого с тех пор, как мы проходили первую исповедь в третьем классе.       Деревянная дверца по ту сторону решётчатой перегородки щёлкает, панель между нами отодвигается. Отец Малруни на месте. Он издаёт какой-то влажный звук ртом, будто смачивает губы перед тем, как заговорить, но потом замолкает, ждёт меня. — Простите меня, отче, — быстро говорю я. — Э-э, ибо я согрешил?       Боже, надеюсь, это правильно, иначе он и за это меня отчитает.       Отец Малруни прочищает горло. Ждёт меня. Я правильно сказал? Разве он не должен что-то ответить? Мне просто начать? Хоть бы вспомнить, как это вообще делается. — Мне просто начать рассказывать…?       Отец Малруни цокает языком. — Во имя…       — О, точно. Простите. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа…       Снова тишина. — Аминь? — пробую я.       Его вздох почти неслышен, но он есть. — Как давно ты не исповедовался? — Очень давно, — признаюсь я. Сказать это даже приятно. — Это заметно, да? — Хм, — говорит он. — Продолжай.       Тишина окутывает нас, словно одеяло. Я думал, что это глупо — приходить к священнику и исповедоваться в несуществующих грехах, но сидеть здесь оказалось труднее, чем я ожидал. — Наверное, я просто хотел признаться, эм, типа, я, ну…       Я замолкаю. Если бы кто-то из школы это услышал, меня бы зажарили, как святого Лаврентия. — Продолжай. — Э-э. Дрочу.       Он снова прочищает горло. У этого человека, должно быть, самое чистое горло в мире. — Ты имеешь в виду… мастурбацию? — говорит он с такой серьёзностью, будто я только что признался в убийстве ребёнка. — Да. — Понятно. И как часто это происходит?       Ох, будто Иисусу интересно об этом знать!       На самом деле два или три раза в день, но мне кажется, это прозвучит так, будто я какой-то ненормальный секс-маньяк, особенно для человека, который, предположительно, не прикасался ни к себе, ни к другим (надеюсь) лет шестьдесят. — Раз или два в неделю, наверное.       Отец Малруни мычит и хмыкает, как врач, проводящий тщательный осмотр пациента. Его наигранная серьёзность — это его стетоскоп. — Было ли это поведение связано с… порнографией? — Да. — Была ли эта порнография насильственного характера? — Нет, ничего такого. Просто обычные вещи.       Почему он вообще об этом заговорил? — А была ли она развратной природы? — Нет, — быстро отвечаю я. — Типа, ванильная.       Он что, смотрит порно? Знает ли он, что значит «ванильная»? — Под развратным, — говорит он с нажимом, — я имею в виду всё противоестественное.       Он ждёт, что я скажу это сам. Я молчу. Но волосы на затылке встают дыбом. — Гомосексуальное, — подсказывает он. — Мои родители уже с вами говорили? — Это неважно. — Значит, да. — Расскажи мне. — Думаю, вы уже знаете, — говорю я.       Он не отвечает. — Да, — говорю я. — Гей-порно. — Понятно. Мастурбация, порнография, гомосексуальные акты. Это не мелочи. Это всё смертные грехи. — Я знаю.       Отдельно от жара, разливающегося по моему лицу, в животе бушует вулкан ярости. Почему я такой слабый? Почему я поддаюсь этому? Я же знаю науку. Я знаю, что гомосексуальность естественна в животном мире. Я не считаю, что у кого-то должно быть меньше прав, чем у других. Я не ненавижу это в других так сильно, как ненавижу в себе. И всё же я подчиняюсь осуждению отца Малруни.       Правда в том, что я больше не знаю, во что верю. Мои кости как будто сами знают, что я — гей: это вписано в мой костный мозг. Но кровь внутри бурлит от этой мысли; она рвётся наружу, чтобы смыть с меня всю «нечистоту». — Ты не должен снова совершать эти грехи, — говорит отец Малруни. — Взросление — трудное время. Твоё тело меняется. Стать мужчиной — это не только физический, но и моральный аспект; научиться контролировать те порывы, которые Бог не хочет, чтобы мы воплощали.       Но если Бог нас создал, зачем он дал нам эти порывы, если они такие безнравственные?       Я не говорю этого священнику, потому что я трус. То, что что я говорю, еще хуже, чем молчание. — Я не хочу, — признаюсь я. — Я не хочу смотреть на это. Это не то, чего я хочу. Простите. — Тогда у тебя есть надежда выздороветь и стать нравственным человеком, — говорит отец Малруни. — Для покаяния прочитай двадцать «Отче наш» и тридцать «Аве Мария». И не совершай эти грехи снова. — Хорошо. — Ты знаешь молитву покаяния? — Нет. — Она на карточке прямо перед тобой. Прочитай мне.       Я знаю, что это всё глупая трата времени, но в груди вспыхивает искра надежды, что, может быть, это хоть что-то изменит. Божественное вмешательство. Чудо. — О Боже мой, — читаю я тихим голосом. — Я искренне сожалею, что оскорбил Тебя, и я отвергаю все свои грехи, потому что боюсь потерять рай и обрести муки ада…       Я заканчиваю крестным знамением, и отец Малруни велит мне уйти.       Я выхожу из исповедальни, чувствуя себя хуже, чем до того, как вошёл.       Мои кости хотят вырваться из плоти. Моя кровь кипит, как раскалённая кислота.       Я выхожу из церкви и вижу, что у входа собралась толпа седовласых прихожан. Они целуют друг друга в щёки, их пергаментные руки сжимают сумочки и потрёпанные библии. Самые усердные уже стоят у витражных дверей и заранее кропят свои морщинистые лбы святой водой перед вечерней мессой.       Пока репетицию не свадьбы назначили на понедельник, я даже не знал, что по понедельникам бывает месса. Эти старики выглядят так, будто живут ради нее.       Я прохожу сквозь них и направляюсь к рощице деревьев рядом с церковью. После этой исповеди мне нужен воздух. Воздух и вода. Хочу окунуть голову в бочку с ледяной водой, как в старых мультфильмах Looney Tunes .       — Эй, — раздаётся голос.       Я поднимаю взгляд.       Чарли развалившись сидит на кирпичной стенке грота, где стоит огромная фарфоровая статуя Девы Марии. Его ноги в чёрных узких джинсах и массивных кедах Globe широко расставлены, будто ему наплевать на всё на свете. От него исходит аура бунтарства, словно звуковая волна: в небрежном изгибе спины,  в уверенно расставленных ногах, в свежевыкрашенных чёрных ногтях, в проводах наушников, которые показывают, что он подключён к совершенно другому миру. — Привет, — говорю я, подходя поближе.       Чарли выдергивает наушники. Из них доносятся женские вопли под аккомпанемент треш-гитар. — Ты забавно выглядишь в костюме, — говорит он. — Пришлось надеть для репетиции, — объясняю я. На самом деле костюм дает ощущение взрослости и это даже приятно. — Почему тебя сегодня не было? — Слился, — говорит он с кривой ухмылкой. — Думал, что справлюсь, но мысль о том, чтобы столкнуться со всеми в школе… — Он качает головой. — Может, завтра. — Ну, если придёшь завтра, дай знать. — Зачем? — тут же спрашивает Чарли. — Хочешь потусить со мной на заднем дворе? Может, потанцевать под старую Кайли Миноуг?       Мурашки бегут по руке. Что я несу? Меня не должны видеть с Чарли Ротом в школе. Я морщусь, пытаясь подобрать слова.       — Всё нормально, — говорит он, избавляя меня от необходимости оправдываться. — Я уже понял, что никто не хочет появляться со мной на людях. И я тебя не виню, Зик. Все они придурки. Ты просто защищаешь себя. Я понимаю. — Если бы всё было иначе, знаешь… — Ага, ясно, — бросает он небрежно, обматывая наушники вокруг телефона. — Ладно, я что-то пропустил в школе? — Неа. Просто готовят нас к первому сочинению по английскому, и к… — Ой, полегче, зануда. Я имел в виду что-то интересное. Только не  школьные предметы, господи.       Но английский интересный, думаю я. — Ничего, — говорю я. — Все только и говорят о Летнем бале. В основном девчонки, конечно. Они все в восторге. — Это их генеральная репетиция перед выпускным в следующем году, — говорит Чарли, закатывая глаза. — Жалко смотреть. — Ты идёшь? — Неа. Чёрт, не знаю. Хотя... Нет, к чёрту это. А ты? — Наверное. Если кто-то… э-э… ну, наверное, мне нужно кого-то пригласить. — Обычно это так и работает. Но ты правда хочешь пойти с девушкой?       Я оглядываюсь, убеждаясь, что поблизости нет старушек итальянского происхождения, которые могли бы донести сплетни до моей семьи. Мы вне слышимости. — Ну, я же не могу пойти с парнем. — Некоторые школы уже разрешают такое. — Только государственные. Не католические. — Да, наши учителя не вынесли бы такого, — говорит Чарли. — Просто взорвались бы.       На его худом прыщавом лице появляется странная ухмылка. — Знаешь, от этой мысли мне даже захотелось пойти на этот несчастный бал. — С парнем? — Если захочу, — говорит он, высоко задрав подбородок.       Как же я хочу быть хоть немного похожим на него. Чарли бы ни за что не позволил священнику так с собой обращаться. Он сказал бы всё, что думает. Он бы бросил вызов. Сказал, что тот неправ. Он бы и родителям сказал, что они неправы.       У меня никогда не будет его смелости. — Эй, насчет вчерашнего кино, — говорит Чарли. — Извини. Ты согласился раньше, чем Мэтт сказал, что пойдет, и я не хотел отказывать никому из вас. Прости, если вышло неловко. — Э-э, — я пытаюсь найти вежливый ответ, но понимаю, что с Чарли можно не стараться. — Да, довольно неловко быть третьим лишним. — Я не думал, что Мэтт будет так груб с тобой, — говорит он. — Думал, он нормально воспримет, раз ты тоже гей, но ему реально не понравилось, что я тебе рассказал. Я думал, можно делиться такими вещами с другими геями в шкафу. Типа взаимное гарантированное уничтожение. Кто-то  проболтается – и катастрофа, ядерная зима. Ты — США, он – Северная Корея. — Он приподнимает бровь. — Короче, я и тут облажался. — Ничего, всё нормально. Спасибо, что позвал. — А что вообще случилось с Хаммером в туалете на драйв-ине? Ты так и не рассказал до конца.       Я смотрю на часы. Ещё пять минут до того, как Робби, Натали и все остальные должны прийти на мессу.       Я быстро рассказываю, как вышел из кабинки и увидел, что Хаммер сходит с ума перед зеркалом, но не рассказываю, что он говорил. Например, что он сказал, что «не хочет этого». Или как он схватил мою руку и сжимал её, пока не смог отдышаться. Или как он извинился за то, что доставал меня в школе. Это само по себе было бы шоком, если бы не то, что он потом добавил.       «Я так рад, что ты сейчас здесь со мной».       Это меня совсем выбило из колеи. Я сказал, что позову его брата, и сразу ушёл из туалета. После этого Дуг отвёз его в больницу. — Может, он что-то принял, — говорит Чарли, приподнимая бровь. — Довольно странно. — Я слышал слух, что он принял какие-то таблетки, — говорю я.       Это не ложь. Я действительно слышал этот слух. Но я в это не верю. В ту ночь Хаммер не умирал – он был в смятении. — Ну вот, — заключает Чарли.       Как будто напоминая о моем собственном смятении, мои кости снова начинают вгрызаться в плоть, кровь бурлит. Я не могу представить, что можно чувствовать себя хуже, чем сейчас. Хуже этого — только смерть. — Слушай, а как ты справился? — резко спрашиваю я Чарли. — С чем? — Ну, как ты себя чувствуешь, теперь, когда открыто заявил, что ты гей?       Чарли фыркает, его кеды чертят круг в песке у подножия статуи. — Забавно. Ты первый, кто вообще меня об этом спросил. — Он засыпает песком начерченный круг. — Пойдём. Месса начинается. Давай закончим с этой чёртовой репетицией.       Я оглядываюсь. Все старики уже внутри. Машина родителей на парковке. Значит, они тоже там. Чёрт. Интересно, видели ли они, как я разговаривал с Чарли?       Чарли встаёт и закидывает свой чёрный рюкзак на плечо. — Пойдём, Зик, натяни улыбку. Ты же не хочешь, чтобы Бог знал, что тебе грустно, правда?       Мы входим внутрь.       Я сажусь с мамой, папой, Робби, Натали и её родителями. Чарли сидит один. Ханна и Роки в заднем ряду, показывают друг другу что-то на телефонах. Ришель Майерс рядом с шафером Робби, Спадом, и двумя девчонками, которых я не знаю.       После мессы отец Малруни собирает нас всех у алтаря и начинает обсуждать с Робби и Натали детали свадебной церемонии. — Им обязательно здесь быть? — говорит мама в какой-то момент, косясь на Чарли, Роки и Ханну. — Отче, я никогда не видела гитару в этой церкви! — О, да, у нас часто играют на акустической гитаре на частных мероприятиях, особенно на свадьбах и крестинах, — говорит отец Малруни, на удивление бодро. — Это не традиционно, но в Библии ничего против не сказано.       Лицо мамы опадает. Я замечаю, как на секунду лицо Натали озаряет ослепительная победная улыбка, прежде чем она отходит и начинает оживлённо обсуждать что-то с Чарли, Роки и Ханной. Мама и папа остаются с родителями Натали, что-то натянуто обсуждая.       Остальные просто стоят. Ришель Майерс и две другие подружки невесты, Джози и Фрея, с одной стороны, у свечей, а я и Спад — с другой, у кафедры.       Витражные двери открываются на середине, и появляется Хаммер.       У меня перехватывает дыхание. Сицилийский голос в моей голове орёт: Чао, белло!       Хаммер в облегающем чёрном костюме, его грудные мышцы натягивают белую хлопковую рубашку. Плечи широкие и ровные. Он идёт уверенно, с прохладной бравадой, как человек, знающий, что хорошо выглядит. Волосы влажные, кожа блестит.       Внизу живота что-то дёргается, а внутренности танцуют от восторга. Похоже, мне снова придется каяться. — Наконец-то! — кричит Спад, перебивая священника. Кажется, он просто рад, что появился хоть кто-то, с кем можно поговорить, потому что со мной он предпочитает хранить молчание.       Лицо Хаммера освещается  озорной улыбкой. Я никогда не замечал, что у него  идеальные ямочки. Он поднимается по ступеням к алтарю и хлопает Робби по плечу. — Привет, братан, — говорит он, подходя к Спаду и пожимая ему руку.       Инстинктивно я хочу отвернуться, но тут Хаммер подходит ко мне, протягивая руку. — Привет, дружище, как дела?       Если бы я не знал, что за мной только  кафедра и купель со святой водой, я бы подумал, что он обращается не ко мне.       Но это реально. Хаммер только что поздоровался со мной. И спросил, как дела. И назвал меня «дружище».       Я быстро хватаю его руку и жму. Он становится рядом со мной и Спадом и смотрит, как священник объясняет Натали, что делать. — Выглядишь круто, брат, — бормочет Спад Хаммеру через мою голову. Они оба на голову выше меня. Чёртовы короткие итальянские гены. — И ты тоже, бро! — говорит Хаммер. — И ты, Зик. Выглядишь стильно, ага.              Он улыбается  и я рефлекторно улыбаюсь в ответ. Хочется смотреть на него подольше. Его глаза яркие, совсем не такие, как в ту ночь, когда он был в панике. Эти ямочки. Эта уверенная походка. Мышцы, которые, я знаю, играют под этим костюмом.       Ох, чёрт.       Как будто на этой неделе было мало странностей – похоже, я втюрился в своего обидчика.