Невидимые мальчики

ЧАРЛИ       Как только мы садимся в машину Мэтта, я рассказываю ему о том, что Хаммер гей, но он реагирует не так, как я ожидал. —Как всегда и говорят, да? — отвечает он. —Самые гомофобные парни обычно — скрытые, отъявленные педики. Вполне логично. —Да, но разве тебя не шокирует? Хаммер ведь такой мужик? Настоящий мачо. Он играет в футбол. Я этого не ожидал.       Губы Мэтта дергаются, когда он сворачивает на круговое движение на Пелфс-стрит. —Это проще, чем ты думаешь. Я много лет играл в футбол. И в крикет. Если тебе нравятся парни, это совсем не означает, что ты плох в спорте. —Справедливо, — говорю я, давя улыбку. — На самом деле, меня в тебе возбуждает как раз тот факт, что ты парень. —Правда? — Мэтт ухмыляется. —А я рассказывал тебе, как я завалил крокодила голыми руками? —Это горячо. Кажется, я только что кончил в штаны.       Мэтт смеется громко и хрипло, по-ослиному, и это самый сладкий звук, который я когда-либо слышал — он смеется над чем-то, что сказал я.       Когда мы подъезжаем к моему дому, приятно знать, что внутри нет никого, кто бы мог ко мне прицепиться.       Я не помню, когда в последний раз чувствовал себя дома в собственном доме. С тех пор как Фитци поселился здесь, я каждый раз с ужасом жду, когда придётся выйти из комнаты.       В первую неделю, когда он появился, я включал тяжёлый гранж, чтобы они даже не подходили к моей двери. Пока однажды я не вернулся домой после школы и не увидел свои колонки разобранными на кофейном столике.       Я вхожу и включаю свет. Запах сигаретного дыма всё ещё висит в воздухе, как в старом баре, но по крайней мере в доме наконец тихо.       Нет ругани и рыгания Фитци, нет криков в трубку его бывшей, нет мамы, кашляющей, жалующейся на жару, или обзывающей очередную участницу шоу «Холостяк» тощей шлюхой.       Просто огромное, открытое, осязаемое молчание, в которое можно окунуться и позволить ему поглотить себя. —Придержи дверь! — кричит Мэтт позади меня.       Я прижимаюсь к москитной сетке. Мэтт протискивается мимо меня боком, как краб, в руках — огромный синий с белым термос-холодильник. —Боже. Думаешь, мы столько выпьем? — говорю я, закрывая за ним дверь.       Мэтт вносит термос на кухню. —Это не бухло. В смысле…— Он подмигивает мне. —Там не только бухло.       Он открывает крышку и достаёт что-то из термоса, поворачиваясь спиной ко мне, закрывая эту штуку своим телом.       Я наблюдаю, как двигается его задница в тесных выцветших джинсах, и начинаю строить догадки, когда он наконец резко оборачивается, будто подготовил сюрприз.       —С Днём святого Валентина! — говорит Мэтт, улыбаясь своей щербатой улыбкой.       В его протянутых руках букет — нет, охапка — полевых цветов. Жёлтые, розовые, оранжевые, и ещё какие-то, я почти уверен, просто сорняки, типа подсолнухов.       Но мне всё равно.       Я беру букет из рук Мэтта и прижимаю их к себе — эти маленькие мёртвые штуковины, которые кто-то сорвал, чтобы показать, что он обо мне заботится.       Кто-то обо мне заботится. —Наверное, нужно было подарить розы или что-то вроде, — говорит Мэтт. — Но в Нортгемптоне цветы продаются только в одном магазине, а его владельцы — друзья нашей семьи. Если бы я взял розы, меня замучали бы вопросами, кто моя девушка. Поэтому я сорвал эти на обочине дороги у реки Буллер. Не ожидал найти дикие цветы в это время года, но вот.       Я нюхаю цветы. Очень приятно. Они пахнут воском и землёй и напоминают мне о моём детстве с аллергией. Я не должен слишком близко к ним подходить. —Что это за цветы? Ты знаешь? —Не знаю, но выглядят чертовски красиво. —Да, правда. Большое спасибо. —Рад, что тебе нравятся, — говорит Мэтт, улыбаясь. —Я никогда раньше не покупал цветы парню. Не знаю, что дарят мужикам.       Он смеется своим громким, ослиным смехом. Это глупо, делает его ещё более деревенским, но мне хочется броситься на него и запрыгнуть сверху.       Я кладу цветы на кухонную стойку. —Я тоже что-то для тебя приготовил.       Мэтт замирает, словно не ожидал, что его подарок будет взаимным. —О, правда? Тебе не нужно было ничего покупать.       Я перекидываю рюкзак на грудь и достаю свой подарок из переднего кармана. —Конечно нужно. Я сделал это для тебя. Вот.       Он берёт прозрачную коробочку с CD-диском, кивает, затем переворачивает на обратную сторону. —О, круто. Сборник. Олдскул. —Думал, ты сможешь слушать в машине, у тебя там старый CD-плеер. Это просто сборник классных песен, которые мне нравятся, — говорю я. —Никакой сопливой романтики. —Да, это было бы странно, — соглашается Мэтт, просматривая список треков. — Если бы это была Селин Дион или что-то типа. Гейская фигня.       Ослиный рев. —Ты знаешь эти песни? —Да, некоторые. Они довольно старые. —В основном альтернативные 90-е и гранж, но есть и просто классные песни, — объясняю я, показывая на список.       Глаза Мэтта скользят по рисункам, которые я сделал синим маркером на задней стороне обложки. Он хмурится. —Зачем ты это нарисовал?       Его палец с коротко обстриженным ногтем указывает на сердечки, которые я нарисовал. —Потому что сегодня День святого Валентина.       Его рот выпрямляеся в линию, как удав, притворяющийся мёртвым. —Это немного… знаешь…       Я заставляю себя улыбнуться, чувствуя хруст разбитого стекла в груди. —Тебе не нравится? —Нет, это просто… не очень по-мужски. Между двумя парнями это немного странно, понимаешь? Надо быть осторожнее, не оставлять диск на виду. Иначе кто-то обязательно задаст вопрос. —Значит, никаких XOXO в смс и сердечек? —Да. Просто будь нормальным.       Моя улыбка дергается, но становится еще шире. — Но сердечки — это нормально для Валентина. Что мне надо было для тебя нарисовать, член и яйца? —Ну, это точно привлекло бы моё внимание, — говорит Мэтт, его щербина сияет в озорной улыбке. Он указывает на последнюю песню в списке. —О, это одна из моих любимых песен. «Everlong», — читаю я. Сердце замирает в груди. —The Foos. Одна из моих любимых. Вызывает… всякие чувства. Мы, наверное, сыграем её в нашем концерте на Летнем бале.       Мэтт сглатывает. —Ты в конце концов нашёл, с кем пойти?       Я пожимаю плечами, словно не провёл прошлую ночь без сна, гадая, не окажусь ли я единственным неудачником на танцах без спутницы. —Извини, что пригласил тебя, — говорю я, бросая рюкзак на пол. —Это было глупо. —Всё в порядке, дружище. —Мэтт тянется к термосу и достаёт две банки пива. —Но ты всё равно найдёшь, с кем пойти, правда? —Я не хочу идти с девушкой.       Он протягивает мне банку. —Ты серьёзно собираешься пойти с парнем?       У меня не хватает смелости сказать ему, что мне не нравится вкус пива, поэтому я беру его, открываю и делаю глоток. Чёрт, это действительно отвратительно. Я не понимаю всей этой шумихи вокруг пива. —Может быть. Директор школы сказал, что исключит меня, если я это сделаю. — Боже.       Он выпивает полбанки одним глотком, его кадык дернается вверх-вниз.       У Мэтта огромный, выдающийся кадык. Хотел бы я, чтобы мой выглядел так же. Ему он идёт. Обычно я не обращаю внимания на это в парнях, но с Мэттом это часть того, что делает его таким крутым. —Нет, я не думаю, что тебя исключат. —Даже не знаю. Кажется, я сам этого хочу. —Не. Ты не это имел в виду. Это глупо. —Почему? Зачем мне здесь торчать, если меня все ненавидят? Если бы я был в Перте, Сиднее или Сан-Франциско, ничего бы этого не случилось. Это не был бы самый большой скандал в городе. —Но это Джералдтон, — безжизненно говорит Мэтт. Он взбалтывает оставшуюся часть пива и выпивает залпом. Вытирает рот. С силой сминает банку. — Нет, серьёзно, это Геро. Чего ты ожидал? —Я ничего не ожидал. Я никогда не планировал выходить из шкафа. Меня оттуда вышвырнули. —Ах да. — Он открывает вторую банку. —Но все равно, не дай себя выгнать. Это тебе всю жизнь сломает.       Я пожимаю плечами. —Моя жизнь и так уже сломана. —Королева драмы.       Я хмурюсь. —Не называй меня так.       Больше не хочу об этом говорить. Я заглядываю в термос и вижу пакет из мясного магазина, кажется, с сосисками. —Что это? Я думал, мы пиццу закажем. —О, — снова улыбается Мэтт. —Это вторая часть сюрприза. Я принес мясо, подумал, было бы круто устроить барбекю. —Увы, — говорю я, указывая на затянутую паутиной дверь, ведущую на задний дворик. —У нас нет барбекюшницы.       Мэтт удивленно поднимает голову. —Как у кого-то может не быть барбекюшницы? —Раньше была, — говорю я. — Папа любил летом готовить. Но после его смерти она просто стояла. А когда Фитци сюда переехал, то продал ее, чтобы выручить деньги на травку.       Лицо Мэтта смягчается. —Мне так жаль, дружище. Я не знал про твоего папу. Когда это случилось? —Два года назад. Я не хочу об этом говорить.       Мэтт ставит банку с пивом на угол кухонной стойки и разводит руки. —Иди сюда. —Что?       Он видит, что я застываю, как будто приклеенный кедами к плитке, делает два больших шага и обнимает меня широкими руками за плечи.       Кислород словно испаряется из моих лёгких — ощущение, будто меня вытащили из самолёта на большой высоте.       Тело Мэтта тёплое, и он позволяет моей голове прижаться к тому месту, где соединяются дельтовидные мышцы и грудные мышцы. Я чувствую, как его грубые, сухие пальцы проводят по моим растрёпанным волосам и мягко их гладят. Я зарываюсь лицом в его сине-клетчатую рубашку — он пахнет одеколоном Brut — и закрываю глаза.       Тёплая, новая кровь пульсирует по моему телу. Доходит до огрубевших пальцев, волосатых пальцев ног и изношенных синапсов в мозгу.       Моё сердце — как раковина моллюска, которая только что поймала крупицу океанского песка. Я собираюсь превратить её в жемчужину. —Ты приятно пахнешь, — говорю я Мэтту. —Ты тоже, Чарли, — шепчет он, обдавая горячим дыханием моё ухо.       Мы ещё несколько драгоценных секунд покачиваемся вместе, прежде чем он мягко похлопывает меня по спине. —Ладно, — говорит Мэтт. —Тогда я приготовлю сосиски на плите. Пойдем, покажи, где у тебя всё.       Возня Мэтта на кухне — внезапно самое забавное зрелище за последние две недели.       Он явно никогда раньше не пользовался плитой. Наверное, просто наблюдал, как его папа готовил что-то на барбекю — и это заметно. Он начинает психовать, чего я от спокойного и уравновешенного Мэтта никогда бы не ожидал. —Вентиляция! — кричит он, ковыряясь в оконной задвижке. —Нам нужна вентиляция!       Я смеюсь, и он морщит лоб. —Ты думаешь, я шучу? Дым может накопиться, и мы задохнёмся! Можешь открыть окно, пожалуйста? —Не думаю, что сковорода даст много дыма. —Так делают, когда готовят барбекю! — Мэтт в панике. —Можешь просто открыть окно?       Я подчиняюсь и открываю окно, но это не единственный кризис. Всё — от количества масла до того, не подгорает ли лук — заставляет его нервничать.       Я продолжаю смеяться, а он бросает на меня косые взгляды с едва заметной улыбкой. Это мило. Он понимает, что реагирует слишком остро, но ничего не может с собой поделать.       Мы едим на веранде. Я вытираю толстый слой жёлтой пыли с зелёного пластикового стола и расставляю пару тарелок и бумажные полотенца вместо салфеток. Мэтт приносит серебряный поднос с сосисками и луком, в другой руке держит буханку хлеба. Он возвращается внутрь и тащит термос-холодильник под стол на веранде, чтобы открыть четвёртую банку пива. —Приятного аппетита! — объявляет он.       Я тыкаю сосиски щипцами. Большинство из них подгорели, но есть пара более-менее приличных. Беру лучшую из партии, заворачиваю в белый хлеб с луком, горчицей и томатным соусом и засовываю в рот.       Жестко. Солёно. И с каким-то странным вкусом. — Нравится? — невнятно произносит Мэтт, пережёвывая сосиску. — Да. Ты хороший повар.       Его рот дергается в улыбке. — Спасибо, что приготовил для меня, — говорю я и заставляю себя откусить еще раз, не проявляя отвращения. — Приятно, когда кто-то готовит еду специально для тебя. — А твоя мама не готовит? — Нет. Папа всегда готовил. Маме и Фитци пофиг, я справляюсь сам. — Правда? — Мэтт выглядит искренне шокированным. — То есть вы не едите вместе? — Фу, нет, конечно. Что за дурацкая семейная идиллия? — вырывается у меня, прежде чем я успеваю понять его выражение лица. — А ты? — Каждый вечер. Мама готовит ужин, и единственная причина, по которой папа может его пропустить — это если что-то серьёзное случается на ферме. Но если это так, мы с мамой и Шейном помогаем ему, а потом ужинаем позже. — И вы просто сидите за столом и разговариваете? — В общем, да. И едим, конечно.       Он сметает первую сосиску и тянется за второй. — Но если вы все живёте и работаете вместе, о чём можно говорить каждый день?       Брови Мэтта взлетают, когда он намазывает горчицу на сосиску. — Всегда есть что-то новое. Каждый день немного другой. Можно обсудить, что произошло на работе, в городе, среди знакомых, события или мысли. Иногда у нас бывают серьёзные разговоры о странных вещах. Например, есть ли жизнь на других планетах. Или существует ли Бог. Или что такое реинкарнация. Или что было бы, если бы начался зомби-апокалипсис, и нам пришлось выживать на ферме годами.       Я фыркаю. — Твои родители действительно обсуждают это с тобой? — Конечно. Это весело. — Мама и Фитци совсем не такие. Они ни о чём интересном не говорят. Все разговоры крутятся вокруг денег. Как заработать больше, как обмануть людей, как получить больше выгоды от государства. — У меня скручивает живот, и я выдаю вслух давно наболевшую правду. — Они белое дерьмо. Настоящее белое дерьмо.       Кажется, я не должен был это говорить, но это знание со мной слишком давно. — А, ясно, — просто говорит Мэтт. — В любом случае, я бы не хотел ужинать с ними, — добавляю. — Они оба ужасные люди. — Но она всё равно твоя мама, дружище. — Да, но ты не знаешь, что она сделала и какая она на самом деле. Я лучше посижу в своей комнате и съем консервированные бобы, чем буду смотреть на неё дольше, чем нужно. Она вызывает у меня физическую боль. — Ты ешь консервированные бобы прямо из банки? Фу. — Привык. — А как они отреагировали, когда ты «вышел»?       Вопрос сбивает меня с толку. Я ищу ответ, но его нет. — Не знаю. Они особо не реагировали. Посмеялись, как будто это шутка. Фитци продолжает говорить всякую чепуху обо мне, мол, я извращенец, но это не серьёзно. Вроде шутки. Больше они об этом вообще не говорили. Как будто ничего и не было. — Похоже, это не самый плохой вариант. — Не знаю. Я бы предпочёл, чтобы они орали на меня и осуждали, как родители Зика. Они у него религиозные. Тогда хотя бы понятно было, на какой они стороне. — Нет, тебе этого не нужно, — говорит Мэтт. — Поверь мне. — А твои родители такие? — Не религиозные, — говорит Мэтт. — Просто традиционные. Они фермеры, их родители были фермерами. Просто они никогда с этим не сталкивались. Думаю, со временем им, вероятно, будет нормально — они хорошие, по-настоящему любящие, семья для них на первом месте. Я их люблю. Но пока я не хочу им говорить. Не сейчас. — Верно.       Я понимаю, что он почти доел вторую сосиску, а я даже не дотронулся до своей.       Откусываю большой кусок. Фу. Жестко и странно на вкус. — Можно спросить тебя кое о чём? —Нет, — Мэтт разражается своим ослиным смехом. —Ага. Конечно. —Когда ты впервые узнал? —Что я … —Ага. —Хм, — он задумывается. —Наверное, в четырнадцать. Ну, знаешь, начинаешь дрочить и смотреть порно, и понимаешь, что тебе больше нравится смотреть на парней, чем на девушек, которых они трахают. —Ты начал дрочить в четырнадцать? —Ага. А что? А тебе сколько было? — Одиннадцать. Мне приснился первый мокрый сон, я порылся в интернете, и с тех пор пошло-поехало. —Одиннадцать — это довольно рано. —Правда? Я думал, четырнадцать — это поздно. —Нет. Не думаю. Четырнадцать — это нормально. —Ну, всё нормально, — говорю я, выковыривая хрящ из зубов. Я никогда не доем этот чёртов хот-дог. —Так ты тоже узнал, что ты гей, когда тебе было одиннадцать? —Да. Первый сон был о…— Я замолкаю, понимая, что собираюсь ему рассказать. —Он был о персонаже из сериала, который парень. —Ха! Правда? Кто? —Не скажу. Мне стыдно. Это был мультфильм. —Да ты что! — восклицает Мэтт, широко раскрыв глаза и делая ещё один глоток пива. —Не говори мне, что это было что-то идиотское, типа Боба-строителя! —Отвали! — смеюсь я. —Ничего такого странного. —Это был кто-то из Маппетов? —Нет! Перестань. —О боже, Спанчбоб, да?       Мы оба разражаемся смехом. Слёзы катятся по моим щекам. Это самый странный разговор в моей жизни, но и самый лучший, и я не хочу, чтобы он прекращался. —Следующий вопрос, — говорю я. —Твоя первая любовь? —Что это, правда или действие? — улыбается Мэтт, вытирая глаза. —Хм. Был один фермер, которого папа привёз с севера, чтобы он нам помогал, когда мне было пятнадцать. Ему было лет двадцать пять. Брент. Он носил акубру, галстук-боло и такие классные ботинки для езды на мотоцикле.       Он сглатывает. —Я страшно в него влюбился. Я приносил ему пиво из холодильника, чтобы ему не приходилось отвлекаться во время игры в понтун с папой и его приятелями.       Он отводит взгляд от меня, глядя на заросшие тени на заднем дворе. —Я прям горел по нему, веришь, дружище. А он видел во мне только сына своего босса. Он был натуралом. А я так хотел, чтобы он застал меня в душе. Еще представлял, как он пьяный прокрадется ко мне в спальню, и, не знаю, заговорит, начнет меня трогать.       Он качает головой. — Я никому этого не рассказывал, но когда он уволился и поехал работать в Три-Спрингс, я пошёл в сарай, запер дверь и разрыдался.       Даже сейчас его глаза блестят в тусклом свете мухоловки. — Ты? — говорит он, хватаясь за свое пиво. — У меня тупой случай. Мой товарищ по группе, Роки. Я всегда считал его крутым парнем. Роки — наполовину абориген, наполовину маори. Чертовски сексуальная смесь. Он очень горячий. — Я понимаю, что у меня текут слезы. — То есть, я не одержим им или что-то в этом роде. Но я всегда мечтал о нём, понимаешь? — А он знает? — Что я гей? Все знают. — Нет. Что он тебе нравится. — Нет. Он мне не нравится. Это было физическое влечение. Он высокомерный придурок. И я его теперь просто ненавижу. —Почему? —Он и Ханна полностью отвергли меня, когда меня раскрыли. Раньше мы разговаривали целыми днями, каждый день. А теперь просто гробовая тишина. —Вот это да. Значит, они не настоящие друзья. —Нет, —говорю я. —Не думаю, что они ими когда-либо были. —Ты поэтому так одеваешься? Потому что играешь в группе? —Да. Я панк, наверное. —Панк — это то же самое, что гранж? —Нет, но… я смесь всего. —В полоску, — говорит Мэтт с кривой ухмылкой. —Да, это я. Чарли Рот, гомосексуальный музыкальный полукровка.       Мэтт усмехается. —Думаю, с короткой стрижкой ты бы смотрелся горячо. —Тебе так больше нравится? —Мне обычно нравятся короткие стрижки у парней. Короткие стрижки и никакого лака для ногтей. —Не ненавижу игрока, ненавижу игру, — вяло шучу я. Тут же начинаю думать о том, чтобы окунуть ногти в ацетон и побриться налысо. —Ладно. Следующий вопрос. Что тебе нравится?       Мэтт ритмично постукивает пальцами по банке пива. — Мне нравится ходить на рыбалку с отцом, футбол, крикет, гонки на кроссовых мотоциклах… —Нет, я не имею в виду хобби. Я про то, что тебе нравится. В сексуальном плане. Например, что ты ищешь, когда смотришь порно? —Это немного личное, да? Не думаю, что мы достаточно хорошо знаем друг друга, чтобы обсуждать такие вещи. —Не согласен. Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой на планете.       Взгляд Мэтта скользит по моему телу, словно он только что заметил что-то новое во мне. —Чувак. Ладно. Ну… — говорит он. —Мне нравится…— Он останавливается. Его щеки розовеют. —Нет. Ты начинай. —Ладно. Я не стыжусь того, что нравится моему члену. —Я кладу остывший хот-дог на тарелку и перечисляю на пальцах: —Качки. Татуировки. Грубые рабочие, ну, трэдди. Парни постарше — типа папики.       Мэтт начинает смеяться своим ослиным смехом. —Чувак! Не могу поверить, что ты мне всё это сказал. — Есть ещё кое-что, — говорю я. —Но я не хочу тебя пугать. Давай. Что нравится тебе?       Его щёки горят. —О, чувак. Ладно. Это… байкеры. Парни, которые ездят на мотоциклах, кроссовых мотоциклах или чём-то подобном. Когда они в экипировке. И в ботинках.       Ухмылка кривит мои губы. —Значит, у фермерского парня есть тайный фетиш.       Мэтт кивает. —Стыдно. Как ты можешь так открыто об этом говорить? —Просто я такой. Это моя суть, — ухмыляюсь я. —По этой же причине у меня постоянно проблемы в школе. Мне плевать, что думают другие. —А мне не плевать, — говорит Мэтт. — Я хочу нравиться людям. —Это проходит, когда умирает отец, а друзья с тобой об этом не говорят, — говорю я. —Или когда тебя унижают и выставляют напоказ всему городу, и всем плевать. Становится гораздо проще перестать париться. —Чарли. Серьёзно, нельзя приглашать парня на бал. Знаю, ты думаешь, что это круто, но это может закончиться очень плохо.       Меня злит, что он назвал меня по имени. —Знаю, — говорю я, вздыхая. Я перестаю притворяться, что мне нравится сосиска, и отламываю кусок хлеба. — На днях я узнал, что отец завещал все свои деньги школе, чтобы я получил хорошее образование. Ненавижу эту школу, но если меня исключат…       Я сглатываю. Хлеб застревает в горле. —Будто моя последняя связь с папой исчезла. —Не только это, — говорит Мэтт, не замечая, как я близок к тому, чтобы сжаться в комочек. —Это твоя же безопасность, понимаешь? Некоторые парни могут быть настоящими придурками, когда дело касается геев. Могут и избить, если сделаешь какую-нибудь глупость. Даже убить. —Не преувеличивай. Убить — это уже слишком. —Так уже бывало. Бывает. —Всё в порядке. В любом случае, я сдаюсь. Я недостаточно панк для этого. Может, мы, ради всего святого, перестанем говорить о Летнем бале? —Хорошо, расслабься. — Мэтт поднимает руки в знак капитуляции. Он смотрит на время на телефоне. —Я не могу долго оставаться. Папа хочет завтра пораньше начать чинить забор.       Я выдавливаю из себя улыбку. —Жаль, что ты не можешь остаться на ночь. —Не в будни, — говорит Мэтт. —Но, может, в выходные, а? Ночёвка, как тебе? — Он игриво шевелит бровями, глядя на меня.       Я смеюсь. —Ночёвка? Это так теперь называют?       Взгляд Мэтта падает на мой брошенный хот-дог. — Тебе не понравились сосиски? —Нет. Они странные какие-то. Солёные. Это была говядина или что-то другое? —Не-а, — говорит Мэтт с ехидной ухмылкой. —Кенгурятина. —ЧТО? —Это полезно. Постное мясо. Много белка.       Я морщусь, высовывая с отвращением язык. —Скиппи, — говорю я в притворном ужасе. —Ты заставил меня съесть Скиппи!       Мэтт заливается громким, похожим на ослиный рёв, хохотом. —Чувак! Твоя рожа бесценна!       Я встаю и делаю вид, что сейчас наброшусь на него, но он подсекает мне ноги сзади, и я теряю равновесие. Я падаю к нему на колени, его сильные руки обхватывают мою спину.       Внезапно наши глаза оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга. Я чувствую запах пива, смешанный с ароматом одеколона Brut. Рот Мэтта слегка приоткрыт. —Чёрт, ты такой секси, — шепчет он.       Моё сердце излучает больше тепла, чем ядерная бомба. Я смотрю на Мэтта, чувствую, как его руки сжимают меня, вдыхаю его запах, и всё остальное в мире исчезает в дыму.       Я хочу его больше, чем когда-либо хотел чего-либо. Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к его губам, и он отвечает на поцелуй — тёплые, влажные прикосновения, языки танцуют, а сердца бьются в ритме, который слышим только мы.       Everlong.