Невидимые мальчики

ЗИК       Три месяца назад, в конце десятого класса, я выиграл кучу школьных наград за хорошие оценки. На церемонии награждения, в огромном оранжевом соборе святого Франциска Ксаверия в византийском стиле, директор называл моё имя пять раз. Пять раз мне пришлось вставать, рубашка липла к спине от ноябрьской жары, и пять раз я возвращался на своё лакированное сиденье, видя, как Хаммер и Рейзор что-то шепчутся, явно про меня, но не для моих ушей.       Но лица, которые я не искал в толпе, — это лица моих родителей. К тому моменту я уже знал, что лучше не искать.       Когда церемония закончилась, я пробился сквозь толпу у витражных дверей собора, плеснул себе святой водой на лоб, чтобы хоть немного охладиться, и увидел родителей стоящими неподвижно в солнечной суете снаружи. — Молодец, сын, — сказал отец, выхватывая из моей руки один из маленьких бархатных бордовых мешочков. — Прямиком в комнату трофеев! — объявил он. Любимый фильм отца — The Castle. — Впечатляет — пять наград за один год, — сказала мама. — Я заметила, что Сабрина Сефтон получила три — она, видимо, тоже очень умная. — Да, её родители сильно на неё давят. Она много занимается, — сказал я. — Но усердие никогда не победит врождённый ум, правда? — сказала мама. — Согласись — три это неплохо, но это не пять. — Мы можем поехать домой? — сразу сказал я.       Родители всегда заставляли меня чувствовать себя неуютно на церемонии награждения. Отец выглядел напряжённым, с недоверием поглядывая на «беловоротничковых» пап в их дорогих костюмах, сам одетый в клетчатую рубашку и тёмные джинсы. Если кто-то поздравлял его с моим успехом, он быстро отмахивался — будто даже разговор с другими родителями вызывал у него панику.       Мама — наоборот. Она пыталась поймать взгляд матерей, чьи дети получили меньше наград, чем я. Ей хотелось похвастаться: хотя медали были с выгравированным моим именем, для неё я был призом.       И в то же время она меня сравнивала. Кивая на парней типа Хаммера, который получил награду по физкультуре, она смеялась: — Физкультура! Вот награда, которая точно не достанется тебе, да, Зик?       Но больше всего меня раздражало то, что как только мы садились в машину, про мои награды больше не вспоминали. Мама с отцом начинали сплетничать про других родителей или ругаться из-за работы, а я сидел сзади и смотрел, как сосны Норфолка мелькают за окном, пока «Монаро» мчится по трассе.       Когда мы возвращались домой, я относил все свои бархатные мешочки в комнату. На столе стояла деревянная подставка для защитных очков — мой проект по труду в седьмом классе. Я получил за неё четверку и гордился этим, ведь у меня плохо получалось что-то делать руками.       Я снимал пыльный ковпак из оргстекла с этой деревянной коробки — на ней до сих пор виднелись линии от ручки, где я неправильно распилил — и запихивал туда мешочки.       Больше никто о них не вспоминал.       Ночью после вечеринки у Эмбер я думал только о своих глупых, бесполезных золотых медалях, запертых в футляре для очков. За четыре года я выиграл четырнадцать этих чёртовых штуковин, но единственный раз, когда родители говорили обо мне с восторгом, словно о звезде, — это когда я повёл девушку на вечеринку.       К тому же «хорошую девушку», по слухам. — Мама Сабрины раньше работала со мной в банке, до того как я перешла в страхование, — говорит мама, нарезая лук в среду после обеда. — Думаю, их семья довольно состоятельная. — «Джордж Сефтон Билдинг Компани»… это, значит, её отец? — спрашивает отец, отрезая мне ломтик сыра проволоне. — Да, Делайла часто упоминала какого-то Джорджа — это, наверное, он, — говорит мама, нож громко стучит по разделочной доске. — И она ведь умная, Зик, не так ли? Разве не получала какие-то школьные награды в прошлом году? — Да. — И симпатичная, — добавляет мама. — Будет отлично смотреться рядом с тобой на Летнем балу. Красивая, но скромная. Без этих ужасных бровей, как у некоторых. И не вульгарная, не как те маленькие шлюшки из центра. У тех, кажется, вообще задницы не прикрыты! — Безвкусица, — говорит отец, не глядя на меня. Он сосредоточен на сыре. — И ты сказал, что хорошо провёл время с ней, Зик, но не рассказал подробностей, — продолжает мама.       Я беру кусочек проволоне и засовываю в рот. Вкус — будто у жевательной капы, которую надевают, чтобы не стереть зубы до десен.       Где-то глубоко внутри головы просыпается тихий, давно подавленный голосок.       Ну давай. Скажи ей, что целовался с капитаном школьной футбольной команды в кустах. Скажи им, что ты пидор, и никакие «Отче наш» это не исправят. — Ничего особенного, мама. Мы просто тусили со всеми остальными на вечеринке. Болтали, немного выпивали. — Ты уважительно к ней относишься, — говорит мама. В её голосе слышна радость. — Я горжусь тобой. — Молодец, Зик, — говорит отец. — Сэм, запиши на доске: купить отцу Малруни бутылку красного, — говорит мама.       И это, пожалуй, самый откровенный момент, до которого мы когда-либо дойдём, обсуждая ту ситуацию с гей-порно.       Мама хочет купить священнику вина, чтобы поблагодарить его за то, что «исцелил» меня.       Но единственный плюс моего свидания с Сабриной в том, что все мои «преступления против человечества» — онанизм, гомосексуальность, Уничтожение Теннисных Мячей и побег из дома дяди Марио — прощены.       В этом смысле мои родители такие хорошие католики.       Я смотрю на них, рассеянно засовывая в рот ещё кусок проволоне, пока они погружены в свои разговоры о Делайле и инвестиционной недвижимости Джорджа Сефтона. Действительно ли Сефтоны хотели её продать, или были вынуждены сделать это по финансовым причинам? Может, их бизнес на грани банкротства? А как насчёт беременной сестры Делайлы Сефтон? Было ли это запланировано или случайность?       Проходит десять, пятнадцать минут, и мне становится ясно, что они никогда не изменятся. Это их самая возбуждающая тема: кто хорош, а кто — отбросы. И если кто-то хорош, как он может упасть и стать отбросом? —Сэм! — кричит мама, отступая от раковины и размахивая ножом, которым резала лук. —Ещё одна проклятая мышь! Она забежала за посудомоечную машину!       Я качаюсь на барном стуле, наблюдая, как папа ищет новую клеевую ловушку. Он достаёт две белые полоски клея и ставит по одной с каждой стороны посудомоечной машины. —Неважно, каким путём эта маленькая дрянь попытается выбраться, — говорит папа. — В любом случае она будет мертвее  мертвого.       Робби входит на кухню, звеня ключами. —Готов, брат? —Пока, старики, — кричу я родителям. —Весело проведите время с Кейдом, дорогой, — щебечет мама. —Я так рада, что вы сдружились.       Взгляд на лицо матери, когда я следую за Робби к двери, выражает вовсе не гордость за меня. Это облегчение.       Можно представить, как скрипят жёстко запрограммированные шестерёнки в её мозгу.       Свидание с девушкой и новый друг, который не проводит всё свободное время за интернет-шахматами — всё это за одну неделю? Возможно, есть шанс, что второй сын окажется таким же нормальным, как первый.       Робби выкручивает колонки на максимум. Драм-н-бейс пробирает до костей, когда мы взбираемся на холм над улицей Фелпс и нас мгновенно слепит закат над Индийским океаном. Одновременная атака на зрение и слух.       Листая телефон на светофоре возле «Hungry Jack’s», он говорит: —С каких пор ты и Хаммер вообще общаетесь?       Хотя я репетировал ответ, его вопрос всё равно поражает меня словно током. —С тех пор, как мы оба шаферы, — говорю я. —Я думал, он — придурок, но он нормальный. —Ага. Справедливо.       Когда Робби умрёт и его похоронят, а Пять Семей пройдут через семилетний траур, я надеюсь, кто-то выгравирует на его надгробии слова «справедливо». Для Робби всё просто «справедливо». Кто-то в пабе может сказать, что ему больше нравится акустика, чем электро, и он скажет: «Справедливо». Тот же человек может признаться, что он наци-скинхед, и он снова скажет: «Справедливо». Робби вечно нейтрален: так же незаметно безвреден, как стена цвета яичной скорлупы. —С нетерпением ждёшь свадьбы? — спрашиваю я. —Да.       Он включает радио.       Проезжая мимо старой железнодорожной станции и большого уродливого белого металлического здания — центра лицензирования, замечаю знакомый скутер на парковке. —Стой, — говорю я. —Заедь вон там на парковку. —Зачем? — спрашивает Робби. —Вижу кое-кого, с кем хочу поздороваться.       Он тормозит и резко поворачивает направо на парковку центра лицензирования. —Справедливо.       Я выхожу. —Спасибо за доставку. Я пройду пешком, чтобы встретить Хаммера. Приятного ужина на День святого Валентина с Нэтти. —Спасибо.       Он уезжает.       Я шагаю через заполненную парковку.       Перед старой железнодорожной станцией из красного кирпича стоит синий автобус Грейхаунд. Вокруг него в ожидании посадки собралась небольшая толпа с мягкими подушками на шеях.       Я сканирую лица, узнаю несколько, но не нахожу того, кого ищу. Сердце начинает биться быстрее.       Он не сделал бы этого, да?       Разве дошло до того, что он действительно собирается уехать из города?       Только когда я начинаю паниковать и размышлять, почему меня это так задевает, я вижу, как он возникает из толпы. Руки в карманах, взгляд опущен. —Привет, Зик, — говорит Чарли, снимая наушники. —Ты едешь в Перт? —Нет. Конечно, нет. А ты?       Чарли щурится. —Почему я должен ехать в Перт? Я только что вернулся в школу.       Облегчение пробегает по моим венам. Типично для меня — слишком много думать. Может, у меня тот же ген, что и у родителей — ген, который любит придумывать слухи о других. —Я просто увидел твой скутер и подумал, что ты сваливаешь.       Чарли поглаживает воображаемую бородку. —Знаешь, это неплохая мысль. Уехать из этой дыры было бы приятно. —Он качает головой. —Но ничего такого. Я просто помогал маме и Фитци с поднятием их багажа. Фитци слишком слаб, бедняга.       Я смеюсь, даже не думая, уместно ли это. —Что с ним? —Он тунеядец. Пиявка. Претендует на инвалидность. Говорит, что повредил спину. На самом деле ничего подобного. Я слышал, как он сам маме сказал, что с ним всё окей. Но ему нельзя светиться на публике, когда он поднимает тяжести, так что мне пришлось прийти сюда и делать тяжёлую работу. —Охренеть, — говорю я. —Все так, — отвечает Чарли, сматывая наушники. —Единственная причина, по которой я согласился, — это чтобы реально увидеть, как они сядут в автобус и точно знать, что они уехали. —На сколько они уехали? —Всего на неделю. Ненадолго. Бывшая Фитци переживает кризис в Перте, и он должен взять под опеку их двух детей, пока она не выйдет из психушки. —О… Извини. —За что? —Просто звучит… неприятно. —Если ему неприятно, это хорошо для меня, — говорит Чарли. Жестокая, бунтарская улыбка появляется на его лице. —Я так его ненавижу. Если бы я мог настучать на него в Центр занятости, не потеряв половину нашего дохода, я бы сделал это.       Водитель автобуса складывает ладони рупором и зовёт пассажиров на посадку.       Люди прощаются и идут к автобусу. Везде потные объятия. На грустные лица натягиваются фальшивые улыбки, когда достаются селфи-палки.       Большая фигура появляется в поле зрения, направляясь к Чарли, и мое первое впечатление — это здоровенный чемодан, но затем я понимаю, что это женщина.       Чёрт возьми, она огромная. Обычно я не называю людей толстыми, но это не случай лёгкой полноты — эта женщина тучная до морбидности. Её руки шириной с мое бедро торчат из огромной чёрной футболки Harley Davidson; они выглядят как две толстые оплывшие свечи. Её тело начало откладывать жир даже на лбу, придавая лицу постоянное, неприятное хмурое выражение. Жирные, вялые каштановые волосы свисают прядями вокруг потного лица, делая её похожей на утонувшую Медузу. —Не забудь покормить попугая, — говорит она Чарли, трогая его за плечо. —И не забудь завтра после школы вынести мусор. Если забудешь, до нашего возвращения весь дом пропахнет тухлым мясом.       Она забирается на первую ступеньку с помощью водителя автобуса. Я даже не могу представить, как неудобно ей будет зажатой шесть часов в автобусном кресле.       К нам подходит большой татуированный мужик с пивным животом, нависает над Чарли.       Зубы у него разных оттенков — желтые и черные. Он распространяет аромат обувного крема и крепкого алкоголя. В нагрудном кармане просторной тёмно-синей рубашки-поло торчит смятый, наполовину пустой пакетик с табаком для самокруток. —Без глупостей, пока нас нет в городе, — говорит он. — В Перте у нас и так достаточно проблем. —То есть я для тебя — проблема? — отвечает Чарли. —И никакого щегольства в платьях твоей матери, ты, чертов педик, — говоря это, мужик переводит взгляд на меня и ржет, будто делится со мной шуткой.       Я таращусь на него в полном шоке.       Он не трогает Чарли за плечо, как делала его мать. Отходит от нас и заходит в автобус. —Это твой отчим? — спрашиваю я, когда он уже в автобусе. —Нет, — отвечает Чарли. —Они не женаты. —Ты в порядке? —То есть? —Из-за того, что он тебе сказал. Это было ужасно.       Чарли фыркает. —Да это не так уж плохо. По меркам Фитци — это почти как объятие. —Почему твоя мама тоже едет? —Не знаю. Видимо, двое его детей важнее, чем я. — Он царапает подошвой обуви край выбоины в асфальте. —А ты чего здесь?       Я отвожу его подальше от людей, которые всё ещё толкутся у автобуса. Мы сдвигаемся к ряду припаркованных машин, где нас никто не слышит.       —Пришёл в город на свидание в День святого Валентина, — говорю я и чувствую, что губы растягиваются в неудержимой улыбке.       Глаза Чарли расширяются. —Что? Ты встречаешься с парнем?       Мои глаза блестят. Я прямо ощущаю, как радужка искрит и выбрасывает золотые искры. —Да. —С кем? —Ты не поверишь, — говорю я. —Это Хаммер. —ЧТО?! — глаза Чарли бегают по моему лицу в поисках намека, что это прикол. —Да ну, чувак. Ты шутишь! —Клянусь Богом. Я не лгу. —Вау! — восклицает Чарли, хлопая в ладоши. —Это безумие, чувак. Полное безумие. Хаммер? Футбольный качок? Это дико. —Да. Наверное, поэтому он так психовал в тот вечер, — говорю я.       Мне немного неловко раскрывать секрет Хаммера, но то, что случилось на вечеринке, было настолько невероятным, что я сам едва верю. Приятно произнести это вслух кому-то; сделать это реальным. —Мы вроде как поцеловались прошлой ночью на вечеринке у Эмбер Бринкли, и потом он сказал, что хочет пригласить меня на свидание. Я подумал, что он просто был пьян. Но когда мы переписывались сегодня, он всё ещё был заинтересован. Странно, да? —Чёрт. Я не ожидал такого, — говорит Чарли, морща лоб. —Я был уверен, что он натурал. —Я тоже. Похоже, мне повезло. Мы собираемся в Bilby’s. —Ага. Их бургеры крутые. —Ты сегодня встречашься с Мэттом? —Да. Собственно, поэтому я хотел убедиться, что мама и Фитци действительно уехали из города. Мэтт припарковался прямо позади тебя.       Я оборачиваюсь. Точно, древний квадратный седан Мэтта стоит за пару машин сзади. Он кивает из-за руля. —Значит, мы оба окей, да? — говорю я, обмениваясь взглядом с Чарли.       Мэтт не такой мускулистый, как Хаммер, но всё равно чертовски симпатичный, с располагающей улыбкой и отличным телом человека, занимающегося тяжелым физическим трудом. —Да, — Чарли кивает. —В любом случае. Я пошёл. Хорошего свидания, чувак… Хаммер… да уж…       Прежде чем я успеваю ответить, закрывается дверца машины. Мэтт идёт к нам. —Привет, — говорит он Чарли, хлопая его по спине, как настоящего друга.       Он сияет улыбкой. Его кривые зубы придают улыбке милый, немного перекошенный вид. Совсем другое впечатление по сравнению с хмурыми взглядами тем вечером.       Мэтт протягивает мне руку. —Привет, Зик, извини за то, что случилось на драйв-ине. Я был груб. Забыл о манерах.       Я краем глаза смотрю на Чарли. Почему, чёрт возьми, он рассказал Мэтту то, что я сказал? Теперь как-то неловко. Хотя, по крайней мере, Мэтт имел смелость признать это.       Ничего общего с папиной политикой — никогда не извиняться перед мужчиной, женщиной или ребёнком, потому что это делает тебя слабее всех троих. —Ничего страшного, — говорю я, пожимая его руку. Она сухая и мозолистая, наверное, от работы на ферме.       Мэтт чешет затылок и поворачивается к Чарли. —Так я поеду с тобой домой, да?       Чарли кивает.       Чувство, что я лишний, снова накатывает на меня. —Хорошего вечера вам, ребята, — говорю я, машу рукой, о чем тут же жалею, потому что мы стоим рядом друг с другом, и это делает меня похожим на маленькую японскую туристку.       Почему я всегда делаю такие глупые, немужские вещи? Как будто я был за дверью в тот день, когда всем остальным мальчикам рассказывали, как быть мужчинами.       Я оставляю Чарли и Мэтта на парковке и иду в центр города. Грейхаунд громыхает мимо меня, прежде чем я добираюсь до Bilby’s Burgers.       Хаммер прислонился к окрашенной кирпичной стене Bilby’s, глаза в телефоне, последние лучи солнца подчеркивают линию его челюсти. Его блондинистые волосы липнут к лицу: он всё ещё в футбольной форме  после тренировки.       Он самый горячий парень, которого я видел в реальной жизни. Загорелый, с выдающимися бицепсами, футбольная майка плотно облегает грудные мышцы. Короткие шорты обнажают крепкие гладкие бёдра.       Но несмотря на то, как он меня заводит, я чувствую тревогу.       Он даже не потрудился нарядиться.       Я потратил почти час, метаясь между комодом и зеркалом в ванной, как бешеный теннисный мяч. Всё должно было быть идеально для моего первого свидания.       В итоге я выбрал образ, который видел у других итальянцев: аккуратно уложенные волосы (настолько, насколько позволяли моя кудрявая шевелюра) и простая чёрная футболка поверх джинсов. Я отчаянно хотел надеть обтягивающую чёрную футболку, как у крутых итальянских бариста в Фримантле — но в тесной одежде мои «мужские буфера» были бы на всеобщем обозрении. —Привет, — говорю я, оповещая о своём появлении.       Хаммер поднимает глаза. Его взгляд едва касается моей одежды. —Привет, дружище. Ты готов? —Да. Пойдём.       Хаммер сжимает телефон; в его глазах мелькает паника. —Что? Нет. Мы берём еду с собой, дружище. Я только что заказал себе. —О… Ладно. Тогда я пойду тоже закажу.       Я прохожу мимо него в кондиционированное помещение Bilby’s, с замороженной улыбкой гляжу на меню, не видя ни слова.       Дурак ты, Зик. Как будто Хаммер собирался сделать это настоящим свиданием на людях, когда мы оба в шкафу. Для умного ребёнка ты очень глуп.       Я заказываю двойной чизбургер и жду внутри, наблюдая за парочками, сидящими в кабинах и держащимися за руки.       Я знал, что мы не будем делать ничего романтического в Bilby’s, но я представлял нас обоих в одной из этих кабинок. Люди просто видели бы двух школьных друзей в бургерной. У меня была смутная фантазия, что кто-то меня узнает, а я кивну по-свойски, как бы говоря: «Да, я тусуюсь с крутым парнем, что с того?»       Боже. Я не могу смотреть на Хаммера прямо сейчас, иначе расплачусь.       Темнеет, когда наши бургеры готовы. Когда мы выходим из Bilby’s, Хаммер ведёт меня к поцарапанному белому пикапу с красным значком Р в окне. —У тебя ещё нет прав? — удивлённо спрашиваю я. —Нет. Это пикап моего брата Дуга, но я умею на нём ездить. —Он улыбается, видя страх на моём лице. —Не будь таким занудой, дружище.       Чёрт с ним, думаю я. Если кто-то увидит меня с ним, лучше уж быть мёртвым. Какая разница?       Я держу пакеты с бургерами и картошкой на коленях, пока Хаммер едет по городу.       Он паркуется на тёмной парковке у причала, в тени огромного зернового элеватора.       За две минуты езды мы не обменялись ни словом. Я всё ещё борюсь с желанием расплакаться, потому что моё романтическое свидание на самом деле совсем не романтическое. Он не особо разговорчив, когда трезвый.       Мы принимаемся за картошку. Хаммер включает радио. Низкая громкость — это уже хороший знак. —Ты следишь за футболом? — спрашивает он. —Не особо. —Совсем нет? —Нет. —Серьёзно? — Недоеденная картофелина падает у Хаммера изо рта. Я, должно быть, первый человек, которого он встречает, кто не фанат футбола. —Как можно не любить футбол? —Я не говорил, что не люблю. Просто не увлекаюсь. —Так чем же ты вообще занимаешься по выходным?       Сёрфинг, порно, навязчивая мастурбация, просмотр мемов, затягивающий просмотр сериалов, иногда старые игры Pokémon. —Видеоигры, — говорю я. —Как COD? —Да, примерно. —Странно. Выходные без футбола — худшее, что можно представить. Именно для этого придумали крикет.       Я смеюсь. Не потому что он смешной. Просто это очень странный разговор для меня.       Хаммер прочищает горло и тянется к заднему сиденью. —Так ты совсем за команду не болеешь?       Я раздраженно бросаю картошку в пакет. —Боже мой. Нет. Я — не — слежу — за — футболом! — кричу я. —Чёрт, Хаммер, сколько раз я должен это повторить?       Я поднимаю взгляд и вижу, что он протягивает коричневый бумажный пакет. Его щеки розовеют. Есть что-то невероятно трогательное в том, чтобы увидеть футбольного качка, который краснеет. —Я принёс это для тебя, — говорит он, не глядя мне в глаза.       Я смущён своим взрывом эмоций, поэтому даже не исправляю его за использование «принёс» вместо «купил». Я беру бумажный пакет и открываю его.       Внутри лежит шарф синего и жёлтого цветов команды West Coast Eagles. —Ох, — говорю я. —Я даже не подумал о том, чтобы что-то тебе купить. —Без проблем, — быстро отвечает Хаммер. —Я это не покупал. Это мой старый шарф, ещё с позапрошлого сезона. У меня теперь новый. Подумал, что ты можешь поболеть за «Иглз» вместе со мной в этом сезоне.       Что-то непонятное пульсирует в моей груди. Голосовые связки сжимаются. Я сглатываю. —Спасибо, — выдавливаю я. —Ты даже можешь выбрать любимого игрока, — говорит Хаммер, теперь уже с бОльшим энтузиазмом, видя, что я не собираюсь снова на него набрасываться. —Думаю, тебе бы понравился…       В следующие сорок пять минут я узнаю, что темы разговора Хаммера включают: - соккер — лучший спорт в стране, намного круче, чем девчачий футбол и придурки, которые в него играют; - West Coast Eagles — и почему это лучший клуб на свете; - летний футбольный лагерь, на который он ездил с Eagles, и куда, по его словам, приглашают только «действительно перспективных будущих игроков», таких, как он сам; - Railways — местный клуб, за который он играет в категории до 18 лет, и что в предстоящем сезоне они точно выиграют чемпионат; - ставки — на футбол и что-то ещё насчет «мульти», что бы это ни значило; - татуировка, которую он хочет сделать, когда ему исполнится восемнадцать (орёл); - его надежды, мечты и амбиции на будущее — стать нападающим «Eagles». —Если тебя выберут на драфте, будет круто пойти и посмотреть, как ты играешь, — говорю я.       Хаммер смотрит на меня так, будто я только что заявил, что Dockers — лучшие. —Не если, — говорит он. —А когда.       В его глазах видна какая-то боль: есть что-то, что он хотел бы сказать, но не говорит. —Прости. Конечно. Когда. —Что я говорил вчера вечером? — внезапно спрашивает он. —Я не помню половину ночи. Сказал я кому-нибудь какую-нибудь глупость? —Нет. Я увёл тебя с вечеринки до того, как ты мог бы себя опозорить. Или раскрыться. —Я на самом деле не гей, — говорит Хаммер. —Это просто фаза, чувак. Гормоны. Со временем пройдёт.       Я держу взгляд прикованным к его глазам, будто боюсь, что он заглянет в мое сердце и заметит огромный дротик, который он только что туда метнул. —Понятно.       Чёрт. —Хочешь подрочить? — внезапно говорит он.       Я моргаю. —Что? Прямо здесь? —Тут темно. Никто нас не увидит. —Но это же пикап твоего брата.       Хаммер засовывает обёртки от бургеров в пакет и бросает его на приборную панель. Он запускает руку в штанину своих футбольных шортов и хватает себя за член. —Давай. Просто сделай это. Дрочить вместе будет горячо. —Было горячо, когда мы целовались вчера вечером, — возражаю я. —Неа. Не хочу целоваться. Давай просто подрочим.       Кто я такой, чтобы спорить с Хаммером, самым горячим парнем в мире и единственным, кто когда-либо был во мне заинтересован, не будучи при этом столетним стариком из Америки?       Я расстёгиваю джинсы и вытаскиваю член. Проходит буквально две секунды, и у меня уже стоит наполовину. —Класс, — бормочет Хаммер. —У тебя здоровый, чувак.       Его член не такой уж и большой, и это было последним, чего я ожидал. Не то чтобы он был крошечным или что-то в этом роде, но вряд ли больше пяти дюймов и довольно тонкий. Он слегка изогнут влево, как банан. Мой больше: длиннее и толще, с более выраженными венами, прямее, с фиолетовой грибовидной головкой.       Мы начинаем дрочить.       Через минуту Хаммер с этой своей хулиганской ухмылкой и ямочками на щеках, протягивает руку и обхватывает мой член своей тёплой ладонью.       Всё моё тело дрожит.         Он прикасается ко мне, и это невероятное ощущение. Через мгновение я отвечаю тем же, обхватывая его ствол и медленно подёргивая. Хаммер становится твёрдым как камень в моей руке и прикусывает нижнюю губу; ему это нравится так же сильно, как и мне. Мы продолжаем так пару минут, иногда сосредотачиваясь на себе, иногда дроча друг другу.       Слов не нужно, наши взгляды мечутся между промежностями и глазами друг друга, и это самое горячее и мужественное, что я когда-либо делал.       Всё кислород словно высасывается из пикапа, пока мы тянем себя всё ближе и ближе к краю. Жар исходит от наших тел, пока мы дёргаемся, извиваемся и тянем.       Затем Хаммер издаёт единственный звук — низкий стон — и кончает прямо на руль. Я старался держать себя на грани, чтобы продлить момент как можно дольше, но, как только он кончает, я тоже разрешаю себе. В отличие от него, я ловлю свою сперму в ладонь и вытираю  об обёртку от бургера. —Это было потрясающе, — говорю я, тяжело дыша. —Да. Да. Было жарко. Да.       Хаммер проводит грязной салфеткой по рулю. От машины его брата сейчас разит луковыми кольцами и спермой. —Спасибо, Зик. Думаю, мне пора.        Второе копье не проходит через ту же рану в моей груди; оно проделывает совершенно новую дыру, широкую и глубокую. —Конечно, — говорю я. — Мне тоже. Да, спасибо. Это было хорошо.       Хаммер высаживает меня на парковке Порточелло.       Я сижу на обочине целый час, ломая маленькие веточки на еще более мелкие, пока Робби и Натали не заканчивают свой ужин и не отвозят меня домой.       Когда я возвращаюсь, «Moнаро» не оказывается в гараже, и в доме выключен свет. Мама с папой, наверное, ушли есть десерт или что-то в этом роде.       Я иду на кухню, чтобы отрезать себе кусочек фруктового пирога, и тут слышу пронзительный скрип. Сначала я думаю, что это мои туфли скользят по плитке, но скрип не прекращается, даже когда я стою на месте.       А потом я вижу это.       Серая полевая мышь приклеилась к одной из клеевых ловушек рядом с посудомоечной машиной. У неё оторвана одна лапка. Она сама её оторвала волевым усилием? Царапала до тех пор, пока не порвались сухожилия? Или перегрызла себе плоть? Крови почти нет. С первого взгляда можно подумать, что с мышью всё в порядке. Как, чёрт возьми, можно потерять конечность и при этом не залить все кровью?       Я подумываю просто оставить её там до прихода папы, чтобы он с ней разобрался, но как только я откусываю первый кусок пирога, снова слышу писк.       Глупое создание страдает. Какая ужасная ловушка. По крайней мере в старых пружинных мышеловках мышей убивали мгновенно. В таких — они мучаются часами, пока кто-нибудь не прекратит их страдания.       Я хватаю пластиковый пакет, заворачиваю мышь вместе с ловушкой и кидаю в пакет. Кладу внутрь бумажное полотенце, чтобы впитало кровь, затем плотно завязываю пакет вдвое и выношу на веранду. Сжав зубы, я беру кирпич и добиваю мышь им. Пакет сплющивается.       И писк наконец прекращается.