В пасти безумия.

Суд идёт. Их театр абсурда.

Я— главный злодей в их пьесе пустой.

Мне скучно.Я жду лишь вердикта.

Он станет моей победной чертой.

(Dirty Punk)

Атмосфера в камере №11 блока строгого режима была густой, почти осязаемой субстанцией, миазмой, состоящей из запаха старого камня, дезинфектанта и подспудного отчаяния. Она висела в воздухе, неподвижная, как и фигура на ближней наре, чьи очертания утопали в полумраке позднего вечера. Юстасс Кид, в двадцать три года уже познавший вкус системного провала, с ненавистью впился взглядом в этого молчаливого сокамерника. Его собственная, вновь обретённая «обитель» представляла собой шесть квадратных метров казённого пространства. Рослый, мускулистый торс, напряжённый, пребывающий в тонусе перманентной готовности. Ярко-красные волосы, стоящие дыбом, словно имеющие каркас из проволоки. Бледная, почти фарфоровая кожа без единой родинки и намёка на пигментацию делала его похожим на призрака. Отсутствие бровей придавало лицу странную, незавершённую выразительность, которую лишь подчёркивала густая, угольная подводка под глазами, с размазанными краями. Острый нос с лёгкой горбинкой говорил о том, что его не раз ломали. — Эй, аутическая немота! — просипел Кидд, его голос, грубый и не терпящий возражений, разрезал тишину. — Я к тебе обращаюсь, падаль. Фигура на нарах не шелохнулась. Длинные, пшеничные, поразительно ухоженные для этого места волосы мужчины скрывали его лицо, оставляя на виду лишь аккуратную козлиную бородку и губы, тронутые тревожным сиреневым оттенком помады. Его атлетическое тело, более приземистое, но и более отточенное, чем у Кидда, было обтянуто обычной белой майкой, что натягивалась на груди, а также ядерно-оранжевыми, просторными штанами тюремной робы. Импульсивная ярость, всегда кипевшая в Киде где-то у самого кадыка, начала закипать с новой силой. Игнорирование было для него хуже любой прямой агрессии и язвительных комментариев. Это был вызов его статусу, который он ещё не успел легитимизировать, но уже яростно отстаивал. Ответом ему стала тишина. И затем — движение. Медленное, нарочитое, лишённое малейшей суеты. Блондин спустил с коек длинные ноги в стандартных тюремных ботинках и встал. Он был на несколько дюймов ниже Кида, но его мощная грудная клетка и уверенная осанка визуально нивелировали их. Не удостоив смутьяна даже малейшей каплей заинтересованности, заключённый развернулся к нему спиной и направился к металлическому унитазу в углу камеры. К слову, рядом была складная ширма, использование которой также проигнорировалось. Последовавшее далее было актом такого тотального, такого уничижительного пренебрежения, что у Кида на мгновение перехватило дыхание. Не говоря ни слова,№413 приспустил резинку брюк и боксёрок, и в гробовой тишине камеры раздался отчётливый, непрерывный, профанирующий звук струи, бьющей по металлу. Разум отключился, уступив место чистой, неконтролируемой, архаичной реакции. Он рванулся вперёд, его мощная рука впилась в крепкое, загорелое плечо сокамерника, резко дёрнув и развернув того к себе. — Да как ты посмел, ублюдок! — проревел Кид, прижимаясь лбом ко лбу. Его дыхание, горячее и яростное, смешалось с неподвижным воздухом камеры. Он занёс кулак, готовый обрушить всю свою фрустрацию на наглеца. И в этот момент раздался звук. Тихий, низкий, нарастающий, точно эхо из колодца. Сначала это было похоже на клокотание, затем перешло в хриплый, судорожный смешок. Его плечи слегка вздрагивали, а сиреневые губы растянулись в широкой, неестественной, саркастической улыбке, обнажая ровные зубы и едва затупленные клыки. Это был не смех радости. Это был смех человека, заглянувшего в какую-то иную, извращённую реальность и нашедшего там нечто невыразимо забавное. — Fa-fa-fa!— его смех набирал силу, становясь всё более истеричным и пронзительным.