В пасти безумия.

Время, казалось, сперва замедлилось, а затем и вовсе остановилось, сгустившись вокруг двух тел в точке соприкосновения. Оглушительный рёв Кида, его кипящая ярость — всё это было поглощено и обратилось в прах этим хохотом, от которого стыла кровь в жилах. И прежде чем сознание Юстасса успело обработать этот диссонанс, случилась стремительная метаморфоза. — Киллер. Было последним, что услышал парень, прежде чем мужчина обхватил его крепкими, но аккуратными руками за затылок, едва надавливая, призывая наклониться. Расстояние в десять сантиметров, которое секунду назад казалось преимуществом, было мгновенно аннулировано. Сила, с которой он удерживал огненно-рыжую голову, не оставляла вариантов; челюсти Юстасса, сведённые яростным напряжением, были сломлены безжалостным напором. Мир сузился до пшеничных волос, запаха дешёвого мыла, выдаваемого в тюрьме, и сиреневых, поблёскивающих в хитрой ухмылке губ, которые теперь были так близко, что застилали всё поле зрения. Это не было поцелуем в романтическом или чувственном его понимании. Его губы обрушились карающей печатью, холодные и безжалостные, но это было первое мгновение, прежде чем они стали обжигающе горячими, пылкими. Дыхание названого "Киллера", размеренное, тёплое, с цитрусовыми нотками, смешалось с его собственным, вытесняя кислород и наполняя лёгкие навязанной близостью. Киллер отступил на сантиметр, лишь чтобы его губы, теперь размягчённые и липкие, принялись за новую работу: они обсасывали чужие, тонкие, подрагивающие, грубо и влажно, прежде чем зубы сомкнулись на нежной плоти. Резкая боль,ноющая и точная, пронзила Кида, и знакомый металлический привкус крови ощущался всё чётче. Киллер, не отрываясь, слизнул алые дорожки, поглощая следы своего высокого творчества, оставляя после себя лишь жгучую пульсацию и распухшие, пунцовые губы. Паралич шока, сковавший нервную систему Юстасса, длился не более минуты, что было весьма запоздало. Следом, подобно мощному электрическому разряду, по его телу прокатилась волна осознания происходящего кощунства. Его мускулы, до этого момента застывшие в оцепенении, пришли в резкое, хаотичное движение. Попытавшись откинуть голову, мощные плечи дёрнулись в желании вырваться из стального обруча цепких рук блондина. Он ощущал себя насекомым, застывшим в янтаре этого бесконечного мгновения, беспомощным свидетелем собственного унижения.Немой рык застрял в его горле, смешавшись с чужим дыханием — первое, несвоевременное сопротивление. Но Киллер, казалось, предвосхитил эту реакцию — более того, он, вероятно, её и ожидал. Вместо того чтобы силой удерживать бьющегося амбального юношу, он использовал его же энергию. Сцепленные за его затылком руки не ослабли, но сменили тактику — мощным, резким движением он не удержал, а направил голову Кида вниз, заставив его согнуться в глубоком, неконтролируемом поклоне. И в этот миг, когда диафрагма Юстасса оказалась обнажена и беззащитна, последовала кульминация. Колено Киллера, мощное и костистое, с коротким, сокрушительным замахом вонзилось ему в солнечное сплетение. Воздух с громким, болезненным хрипом покинул лёгкие. Зрение помутнело, колени подкосились. Пока заключённый №502 судорожно ловил ртом воздух, пытаясь обмануть сведённую судорогой диафрагму, его сознание, затуманенное недавним событием, с болезненной чёткостью фиксировало детали: близость, распухшие глянцевые губы и шёлковый голос. Он прозвучал прямо у его уха, интимно-тихий, почти шёпот, но от этого лишь обретая зловещую плотность. В нём не было и тени напряжения, лишь спокойная, довольная убеждённость. — Первое правило... — каждое слово вызывало слабую щекотку в ушной раковине, — Я — хозяин. Ты — гость. Мне кажется, я хорошо тебя встретил, или этого недостаточно? Он сделал театральную паузу, давая тишине впитать сарказм. — Ты только скажи. Я весь во внимании. Ярость никуда не делась. Она пылала в его груди бешеным огнём, требуя мести. Но теперь её сдерживал стальной обруч настороженности — не трусливой, а животной, прагматичной. Он замер, всё ещё слегка согнутый, его кулаки были сжаты до побеления в костяшках, но он не двигался. Молчание стало его первым, вынужденным ответом.