это было по дружески)

Азазель продолжал. Он ломал ребра Даниеля одно за другим, с хрустом, который отдавался эхом в подвале. Затем, с извращенным искусством, он вывернул их наружу, словно крылья, создавая жуткое подобие орла. Кости торчали из спины демона, окровавленные и сломанные, а легкие, обнаженные и пульсирующие, были видны сквозь разорванную плоть. Даниель был еще жив, его сердце все еще билось, но каждый вдох был невыносимой мукой. Его глаза, полные слез и ужаса, смотрели на Азазеля, моля о смерти, о прекращении этой невыносимой боли. Но Азазель лишь улыбался. Его зеленые рога, казалось, светились в темноте, а драконий хвост с зеленым пушком на конце ритмично покачивался, словно дирижерская палочка, отбивающая ритм этой кровавой симфонии. Он наклонился к уху Даниеля, его дыхание было горячим и влажным. "Это за каждую слезу, Даниель," – прошептал Азазель. "За каждое унижение. За каждую ночь, когда я проклинал свое существование из-за тебя. Теперь ты знаешь, что такое настоящая боль. И это только начало." Он отступил, любуясь своим творением. "Кровавый орел" был завершен. И в этот момент, когда Даниель, наконец, перестал бороться, его тело обмякло, а глаза остекленели, Азазель почувствовал нечто, похожее на удовлетворение. Но это было лишь мимолетное чувство. В глубине его души все еще горел огонь, жаждущий большего. Жаждущий крови, боли и мести. И он знал, что это еще не конец. Это было лишь начало его новой, темной эры.

***

Азазель с наслаждением смотрел на свое творение, на "Кровавого орла", распятого на батарее. В его груди разливалось странное, пьянящее чувство, смесь удовлетворения и опустошения. Но вдруг, словно холодный сквозняк пронесся по подвалу, он почувствовал, как что-то *вышло* из него, из его души. Нечто неосязаемое, но ощутимое, как потеря части себя. Он резко обернулся. В тусклом свете подвальной лампы стояла она. Бирюзовая кудрявая девушка, чье лицо было лишено глаз, но вместо них зиял огромный рот, полный прямых, острых зубов. На голове у нее покачивалась тонкая антенна, на груди поблескивала медаль, а на теле виднелись три черных пореза, словно шрамы от когтей. На ногах у нее были пушистые, нежно-шоколадные гетры, которые казались неуместными в этом царстве боли и крови. Девушка слегка улыбалась, и эта улыбка, лишенная глаз, была жуткой и пронзительной. Ее голос, тихий, но проникающий в самые глубины сознания, прозвучал в подвале: "Посмотри, что ты сделал... Это был твой друг." Азазель сразу узнал ее. Тофтотангт. Сущность, которая появлялась в самые темные моменты его жизни, чтобы напомнить ему о его грехах, о его потерях. Она была его совестью, его отражением, его проклятием. И ее появление сейчас, в этот момент кровавого триумфа, было хуже любого наказания. Она была живым укором, воплощением того, что он потерял, того, кем он стал. Ее слова, простые и прямые, ударили его сильнее любого молотка, сильнее любого скальпеля. "Это был твой друг." Друг, которого он только что разорвал на части. Друг, которого он ненавидел, но с которым когда-то делил смех и тайны. Впервые за долгое время Азазель почувствовал нечто иное, чем ярость и жажду мести. В его груди зародилось холодное, липкое чувство, похожее на страх. Страх перед тем, кем он стал. Страх перед тем, что он потерял. И страх перед тем, что Тофтотангт пришла за ним.