Тёмная сторона Бога

      — Миш, выручай, а? — Федя остановился возле парты Миши Джигли и с надеждой на него уставился. Судя по тому, что тот немедленно состроил извиняющееся выражение, Федю и тут ждало разочарование.       — Сорян. Я уже договорился с Кириллом.       — Пиздец, — выругался Федя и тяжело вздохнул. Проект был рассчитан на работу в паре, как будто, блять, это имело смысл в 9 классе, где одна половина была друзьяшками, а вторая — делилась по остаточному принципу и работала долбоеб с долбоебом. Как в случае с Федей. Он не был шибко умным парнем и обычно делал задания с Артемом Варабом, но тот валялся в больнице с пневмонией, а остальные Федины друзья не ценили его настолько высоко, чтобы предпочесть другими друзьям.       — Попроси Андрюшу, — Слава хитро улыбнулся, поправляя солнцезащитные очки, и щелкнул пальцами, указывая на вторую парту. Федя нахмурился и обернулся.       Андрюшей называли Андрея Федоровича. Он перевелся в их класс в начале года, что само по себе было пиздец. Сформировавшийся коллектив, подготовка к ОГЭ. Все в рот ебали этого Андрюшу. А тот еще и вел себя странно. Примерно на вторую неделю учебы стало ясно, что он угоревший по физике. А на третью, — что он религиозный фанатик. Как в нем умещался первый и второй факт, Федя в душе не ебал. Но то, что Андрюша не нравился даже пацанам, что-то да значило. Все думали, что он на травке.       — Я лучше себе руку откушу, — серьезно и предельно спокойно объявил Федя, кинув взгляд на Славу. Не то, чтобы Федя был такой мудак, просто он не знал, о чем вообще с Андрюшей говорить, помимо физики, — очки сними, долбоеб.              Слава ткнул в него факом.       — Ну, он хотя бы в физике шарит. А у тебя балл три с половиной, — напомнил Миша, и Федя вздохнул. Он в целом никогда на звание гения не претендовал и за красным аттестатом не гнался, но в этому году с физикой все в самом деле было плохо. На следующей неделе будет контрольная, и Феде нужна была пятерка за проект, чтобы сразу же нивелировать в будущем полученную тройку.       Помыкавшись еще минуту и глянув на часы, Федя развернулся и двинулся сквозь ряды к Андрюше. Он сидел, склонившись над книгой, подперев голову, и светлые крашеные волосы падали ему на лицо. Приближение Феди он не заметил, либо проигнорировал.       — Андрей, — позвал Федя, и тот тут же уставился на Федю, приподняв брови в немом вопросе, — у тебя есть напарник на проект?       «Бля», — подумал Федя. Звучало как издевательство. Андрюша и сам наверняка понимал, что никто с ним общаться не хочет.       — Нет, — лаконично отозвался он, и Федя кивнул.       — Супер. У меня тоже! — Федя взмахнул рукой. — Завтра у меня мамки дома не будет, можем собраться и все сделать. После школы. Ты свободен?       Андрюша моргнул. Сначала медленно, залипнув на Феде, потом побыстрее, а Федя стоял как придурок и пялил в светлые голубые глаза. Зрачки внутри были обычные, ну, человеческих размеров. Андрюша откинулся на спинку стула и ответил:       — Запиши мой телефон, на всякий.

***

      — У тебя своя комната? Классно, — заявил Андрюша, войдя внутрь, и Федя, прикрыв дверь, еще раз окинул свою комнату взглядом.       Накануне он только запихал одежду в шкаф и вынес мусор. Сквозь окна был виден балкон, на веревках колыхались синие Федины простыни. По полу шел сквозняк, и Федя приблизился к балконной двери и хлопнул по ней. Пластик плотнее встал в паз.       — А у тебя нет? — спросил Федя, чтобы заполнить паузу.       — Ну, сейчас да. Но дверь там не закрывается, — указав на Федин шпингалет, отозвался Андрюша и поставил свой рюкзак под стол, усаживаясь в Федино кресло. Федя вздохнул. «Ну, ладно, все для гостя», — подумал он и придвинул к столу табуретку.       Пока Федя размышлял, что называть Андрея Андрюшей даже про себя — кринж, сам Андрюша — точнее Андрей — откинул голову, вращаясь в кресле и мелко подергивая ногой, и рассматривал Федины полки над рабочим местом. На одной из них стояли различные пластинки и Христос. Ну, в смысле икона какая-то семейная, которую мамка притащила Феде в комнату и устроила между пинк флойдом и королем и шутом. Когда Федя пытался дрочить за столом, Христос пялился на него, и Феде становилось стыдно перед всеми мертвыми бабками и дедами.              — Классно, — отозвался Андрей, и Федя безвольно согласно промычал.              — Это мамкино, — решил оправдаться он, и Андрей резко обернулся. Удивленно поднял левую бровь.       — Пластинки?       — А! — Федя почувствовал, как его кидает в пот от смущения, но одновременно он ощутил облегчение. Всю дорогу до дома Федя испытывал неловкость, потому что не знал, о чем завести речь, а тут вроде Андрей на контакт сам пошел. — Это мое. Даже проигрыватель есть.       Проигрыватель подогнал отец на Федин одиннадцатый день рождения. Самый классный подарок из всех, что он подарил за предшествующие десять и последующие пять лет. Единственный, вернее.       — Я так и подумал. Зачем нужны пластинки без проигрывателя? — Андрей пожал плечами и перевел взгляд на старенький комп Феди, а потом — на разбросанные по столу библиотечные учебники. — Давай так, ты инфу поищешь, а я начну лабораторки оформлять, — предложил он, и Федя кивнул.       Наверное, стоило Андрею намекнуть, что Федя, ну, типа идиот. Не в смысле как у Достоевского. А прям идиот от мира физики. Хотя вроде Андрей должен был догадаться, глядя на Федины потуги на предыдущих занятиях.       — Честно говоря, я вообще в этом нихуя не понимаю.       — Сделай, что поймешь. Я потом исправлю, — отмахнулся Андрей, полностью захваченный табличными данными, и Федя, собрав всю волю в кулак, запустил комп и ткнул по вкладке браузера. Когда он вбивал слово «принцип», поиск услужливо предложил «порно» и «превращение кафки» из недавних запросов. Федя тупо уставился в экран, периодически что-то копируя и перемещая в открытый вордовский файл.       Андрей рядом громко дышал, шмыгая носом, шуршал учебником и тетрадкой. Шкрябала по бумаге ручка. Скрипели колесики кресла по полу. Феде казалось, что в комнате их не два, а сто два. Мысли странным образом унесли его в совершенно другое русло.       — Знаешь, анекдот про бесконечное число математиков? — резко спросил он и посмотрел на Андрея через плечо. Тот замер, настороженно глянув из-под челки, и отодвинул ее в сторону. Феде показалось, что нечто похожее на усмешку Андрей только что подавил. Он мотнул подбородком вперед.       — Заходит, значит, бесконечное число математиков в бар. Один говорит: «Мне кружку пива!». Второй такой: «А мне половину». Третий просит одну четвертую, а четвертый — одну восьмую. Бармен смотрит на них, наливает две и такой: «Делите, как хотите, мужики!».       Федя замолчал. Андрей дернул губами и вдруг — улыбнулся. И у него оказалось такое светлое милое лицо. Он даже перестал казаться Феде грустным. И при этой мысли у него до странного застучало в ушах.       — Классно, — отозвался он, и Федя мрачно кивнул и уткнулся в экран. Как же. Классно.       Но, несмотря на нелепое Федино поведение, дальше дела пошли лучше. Андрей закончил с лабораторной работой и подсунул ее Феде. Пока Федя старательно переписывал формулы, вглядываясь в резкий косой почерк Андрея, Андрей деловито стер половину, четверть и одну восьмую Фединой работы и в два счета сляпал приличный текст. Федя поднял глаза: раз — и Андрей редактирует поля, два — и Андрей вставляет сноски. На три Андрей уже открывал поверпоинт.       Короче, Федя оказался просто бесполезным, и от этой мысли становилось немножко грустно. Решив, что должен ну хоть как-то сделать вклад в общее дело, Федя встал и отпросился на пару минут. На кухне хлопнул по чайнику, покопался в шкафах, отыскивая печенье и пачку зефира в шоколаде. Мать хранила его на случай вот таких неожиданных гостей. Глянул в окно, пока ждал закипания воды. Вода вот кипит при ста градусах. За окнами был ноль, и вода там явно покрылась корочкой льда.       А Федя пребывал в каком-то парообразном состоянии на кухне с теплым желтым светом и советскими обоями.       — Ты читал Сартра? — спросил Андрей и указал на полку рядом с кроватью, когда Федя вернулся в комнату. Вопрос был поставлен с явным акцентом на местоимение, и Федя вдруг жутко обиделся.       — Что ты думаешь, я совсем тупой, что ли?! Я, может, физику не понимаю и веду себя как долбоеб, но это не показатель моего ума.       — Ум вообще невозможно оценить, — вдруг согласился Андрей, — вот кругозор — это да. Ты философию любишь, да? А что больше всего понравилось?       Федя придвинул чашку Андрею и принялся говорить о Буковски, о Ницше и Пелевине и остановился только, когда осознал, что спорят они уже не о литературе, а об играх и фильмах.       В образовавшейся тишине громким показался стук чашки Андрея по столу. Он потянулся к Феде, осторожно забрал его чашку и поставил рядом со своей, а потом встал, навис над Федей, глядя ему в лицо, и неожиданно поцеловал.       Федя распахнул глаза и поднял руки. Со стороны он, наверное, напоминал подбитую птицу, которая в последний раз раскинула крылья и зависла в воздухе — Джонатан Ливингстон. Губы у Андрея сладкие от шоколада, и щетина мелкая над губой колется. Федя отметил все это отстраненно, а потом ощутил чужой язык у себя во рту, бросил быстрый взгляд в сторону и увидел, как Христос с осуждением на него уставился. Ухватил Андрея за плечи и отстранил. Андрей облизался, и Федя машинально повторил за ним, глядя растерянно.       — Ты че? — выдавил из себя.       — А ты че? — грубовато отозвался Андрей и потянул Федю за собой. Тот покорно пошел, будто Андрей оказался горизонтом событий, про который тот пиздел последние минут десять. Они упали на Федину застеленную кровать. Сначала Федя, а на него Андрей.       «Ого!» — подумал Федя, пока Андрей целовал его в шею. Это его так с философии вставило или с зефира? Может, он уже сроком годности вышел?       Андрей на ощупь был горячий, пах потом, свечами церковными и мылом. И его бедра давили Феде на пах. Вся эта мышиная возня Федю только раззадорила, и в ответ на поцелуи и ритмичное покачивание бедер накатило томное стыдное возбуждение. Федя подался навстречу, хватая Андрея за плечи и локти. Ощутил, какой он худой под рубашкой. Андрей вдруг широко лизнул ладонь, потянулся вниз и сунул ее Феде под резинку штанов. На контрасте сухого жара рука Андрея, хотя и теплая, все равно показалась холоднее, и Федя зашипел и дернулся, сдвигая бедра теснее. Андрей, пойманный в тиски ног, запыхтел и переставил вторую руку, упираясь в подушку рядом с Фединой головой. Их глаза оказались друг напротив друга, и Федя поразился, насколько они прозрачные, какие-то даже серые. И ресницы длинные, выгоревшие на кончиках.       Федя разинул рот и застонал. Никто и никогда раньше не трогал его кроме него самого. А тут тонкие, аккуратные, но мужские пальцы дрочили ему хуй, настойчивее сжимая у головки. Федя резко втянул воздух сквозь зубы. Сил у Андрея все же было как у нормального пацана. С поправкой на его вот эти наклонности.       Федя ощущал себя так, словно дух хотел покинуть его тело. Кожа чесалась от пота, мерзли пальцы на ногах. Рука Андрея скользнула Феде на сосок под футболкой, а взгляд Феди — Андрею за ворот расстегнутой рубашки. Серебряный крест качался прямо напротив Фединых глаз.       — Погоди-погоди. А как же церковь? Религия? Иисус Христос, — лепетал Федя, подаваясь к руке Андрея. На позвонки давила перекрученная на спине футболка и сдвинутое одеяло.       — Ну, хочешь, я встану, отверну его, — предложил Андрей и замер. Федя пораженно уставился в ответ, моргнул. Он не хотел, чтобы Андрей отходил и поэтому сильно замотал головой в стороны.       «В Андрее нет ничего святого», — вдруг осознал Федя. И понял. Ницше на самом деле писал про Андрюшу Федоровича. Про сверхчеловека. И Горшок всякую жуть нагонял потому, что знал: черти здесь. Ад пуст. Вот в лице Андрея тут собрался на Феде, и Федя трахает его в кулак.       Федя глянул на брюки Андрея, они натянулись в районе ширинки. Федя сглотнул, потянулся свободной рукой и вытолкнул пуговицу из петлички. Потом, не давая себе времени обдумать свои действия, быстро сунул руку в чужие трусы. Андрей оказался твердый, горячий и влажный, в целом это никак не отличалось от самого Феди, и тот приободрился. Рука легко скользнула по смазке к основанию. Феде все это было неудобно и стремно, но впечатление было новым, завораживающим, и Федя так и пялился вниз, где под тканью его кулак наяривал Андрею, и головка иногда мелькала поверх кромки трусов. Он сглотнул накопившуюся во рту слюну.       Федя кончил позорно быстро. Он сам не заметил, как это произошло: Андрей как-то повернул кольцо пальцев, стало щекотно и хорошо, и Федя выгнулся на кровати, вжался пахом в пах и головой — в подушку и вскрикнул. Сначала перехватило дыхание, потом оно стало частым и прерывистым, как во время панической атаки. Зазвенело в ушах. А потом между пальцами стало мокро, и Федя вытащил руку, с тупым удивлением глядя на сперму на своей ладони. Пойманный за этим кризисом, он получил помощь в лице Андрея. Тот просто бесцеремонно опустил ладонь Феди на полотенце, и Федя машинально вытер ее. Андрей быстро чмокнул Федю в подбородок, подтянул брюки и улегся рядом.       Было тесно, потому что кровать едва умещала широкого длинного Федю, что уж говорить о Феде и еще трех четвертых Феди рядом.       — А че это было? — спросил Федя, чувствуя страх. Накатили мысли. А зачем, а почему Федя не спихнул с себя, не надавал Андрею по еблищу?       Федя неловко повернул голову, чтобы Андрея рассмотреть. Тот был раскрасневшийся, челка прилипла ко лбу. Андрей хмурился.       — Я думал, ты поэтому меня позвал, — растерянно отозвался он. — Ты же постоянно на меня пялишься.       — Я пялюсь?! — возмутился Федя, приподнявшись, — Да ты ведешь себя как фрик. Все пялятся!       Андрей прерывисто выдохнул, а потом резко сел и попытался переползти через Федины ноги. Споткнулся об упавшее полотенце и с какой-то злостью швырнул его в Федю. Потом забрал тетрадь и на ходу подобрал рюкзак, и Федя сообразил, что сейчас Андрей попросту сбежит.       — Стой. Погоди! — крикнул, подорвавшись следом.       — Не бей меня. Пожалуйста! — Андрей испуганно прикрыл лицо тетрадкой, когда Федя ухватил его за локоть. Было видно, что он жмурится. Волосы у него торчали во все стороны. Пуговицы на рубашке неправильно застегнуты, и на брюках грязное пятно.       «Блаженных не бьют», — подумал Федя.       Его губы разомкнулись, с них робкой надеждой сорвалось:       — Останься.