Фиалки

Кошмары мучали Геллерта ежедневно. Он уже не был уверен пророчества ли это или просто его воображение хочет поиздеваться над ним. Каждую ночь он смотрел на мертвого Альбуса Дамблдора. Этот парень умудрялся быть красивым даже лежа с закрытыми глазами, без дыхания и с остановившимся сердцем. Вокруг него распускались цветы, из солнечного сплетения всё так же в высь росло дерево. Геллерту казалось, что запах цветов пропитывает его насквозь. Тревожно и мерзко, хотелось убежать прочь, но не было никаких сил заставить себя отвести взгляд. «Опоздал…» - это слово, как бесконечно повторяющаяся мантра. Оно крутится в голове и не дает Гриндевальду ни секунды спокойствия. Его ночи превратились в тревожное безумие. Это, должно быть, нельзя считать кошмаром. Вот только у Геллерта не находилось другого подходящего описания. Неизбежность, опустошение, он обессиленный смотрел на эту цветущую яркими красками картину и хотел вырваться, сбежать, лишь бы не слышать в голове собственный голос. Не видеть Альбуса, лежащего в прекрасном окружении. Не чувствовать эту странную тоску. – Вставай, - голос соседа по комнате разбудил Гриндевальда, - Из-за тебя спать невозможно. Геллерт отмахнулся. Его радовала возможность вырваться из этих кошмаров. Теперь по вечерам он совсем не хотел засыпать. Каждый день одно и тоже. Хорошо, что полог кровати скрывал его лицо. Геллерт чувствовал, что-то горячее, струящееся по его щекам. Осознание накрывало постепенно. Он коснулся рукой лица. По щекам катились слёзы. Он плакал? Бред. Гриндевальд уверен, что тут дело совсем не в этом дурацком кошмаре. Нет, нет, нет. Должно быть так на нём сказывается усталость? Он встретился с Альбусом перед завтраком и ужаснулся. В этом парне совсем не осталось сил. Даже его приветственная улыбка была слабой. Очевидно, Дамблдору с каждым днём становится хуже. За спиной Альбуса можно было заметить его друга. Тот тоже выглядел плохо, но Геллерт не хотел обманывать себя, всё же Элфиас редко выглядел хорошо. Но мешки под его глазами всё же помогали предположить кое-что неприятное. – Ал, ты, - Элфиас попытался подхватить его под локоть, когда заметил, как Альбус качнулся, будто едва сохраняя равновесие, но Дамблдор чуть отвел руку в сторону. Должно быть ему не нравилась эта забота? Геллерт ничем не выдал своих мыслей на этот счёт. – Я в порядке, - голос Альбуса стал намного тише, чем раньше, - Просто сегодня плохо спал. Должно быть? – будто стараясь успокоить он улыбался. – Как и всегда, - что-то в голосе Элфиаса надломилось, он кинул на Геллерта какой-то странный, выразительный взгляд и поспешил прочь. Скоро должен был начаться завтрак. – Сегодня что-то случилось? – этот вопрос прозвучал не просто так, Геллерт по-своему истолковал взгляды друга Альбуса. – Кроме очередной попытки задохнуться цветами? – усталый блеск голубых глаз прятал что-то в своей глубине. Какая-то недосказанность витала в воздухе, который их окружал. Но Дамблдор молчал. Он не хотел больше ничего говорить. Геллерт не мог доказать или объяснить, кажется, это было что-то вроде интуиции. Альбус скрывает какие-то детали? Тогда он идиот! Злость вспыхивает в Гриндевальде в одно мгновение, когда он позволяет себе сделать такое предположение. Как можно скрывать даже самые маленькие детали? Уж точно не в подобной ситуации это следует делать. Не сейчас, когда жизнь Дамблдора держится за тоненькую ниточку. Он будто ходит по краю и заигрывает с этой ужасной цветочной болезнью. – Альбус, - в его голове вспыхивает странное воспоминание, - Срочно в библиотеку, - он хватает его за руку. В этот раз Дамблдор не убирает руку, он позволяет Гриндевальду переплести с ним пальцы. Эта мысль теряется в потоке сознания Геллерта, но почему-то это приятно. Значит его касания устраивают Альбуса больше, чем попытки поддержки от Элфиаса? Это тешит самолюбие. Но мысли всё ещё стремительно движутся вперед. Цветочная болезнь. Ещё пара странных символов, которые означают, кажется, извержение? Или как правильно читаются эти дурацкие символы? Азиатских книг в библиотеке не слишком много. Должно быть читать подобные тексты всё же довольно сложно. Слишком много приходится уточнять и пытаться понять. Геллерт уверен, что читал об этом вчера. В той книжице, слова с обложки, которой с трудом перевёл. «Пепел лепестков»? Вроде бы так звучало название этого текста на английский манер. Иносказательность людей с востока поражала воображение. Им будто кто-то запрещал писать прямо необходимую информацию. Но отбрасывая в сторону их иносказательность, кажется, там было что-то похожее в описаниях болезни. Сейчас Гриндевальд не сомневался. Это то, что им нужно. Библиотека утром пустовала и Геллерт тянул Альбуса вглубь книжных стеллажей, не оглядываясь. Даже библиотекари, скорее всего, сейчас сидели за столами в большом зале. Сбившееся дыхание Дамблдора вынудило Гриндевальда замедлить шаг. Ему нельзя напрягаться сверх меры. Пришлось потратить стремительно ускользающие секунды. Геллерт усадил Альбуса за стол, убедился, что тот не зайдется тяжёлым кашлем и отошёл в сторону той полки, где виделся нужный корешок. — Вот, - он с грохотом уронил на стол книгу в изящной, исписанной иероглифами, обложке, - Это описание очень похоже на то, что творится с тобой. Видишь, вот отсюда: "Болезнь Ханахаки называли цветением тоски..." - Геллерт нервно пролистывает все эти бесконечные иносказательно описания, - Так, вот! - прокашлявшись Гриндевальд принялся зачитывать то, что успел расшифровать из этих иероглифов вчера, - "Её относят к группе эмоционально-соматических недугов, что возникают не от порчи крови и не от яда, но от диссонанса между сердцем и душой," - Геллерта порядком раздражал этот текст в нём было слишком много лишних слов, - О! Вот оно! Это будто про тебя, Альбус, - "Так в теле начинается цветение. Сначала появляются лепестки — алые, синие или бледно-жёлтые, цвета тех эмоций, что были тайно вынесены из сердца наружу. Иногда больной может извергнуть целое соцветие, не один, а сразу несколько бутонов — маленькое чудо природы, столь же прекрасное, сколь нарушающее естественный ход жизни." Альбус внимательно слушал. Тяжёлое дыхание, тусклый взгляд, но на губах играла мягкая улыбка. В ней Геллерт не мог найти облегчения или спокойствия. Это было о чем-то другом. Он сам пока не понимал о чем. Увлёкшись разгадке он совсем не уловил смысл прочитанного. Осознание накрыло резко, безжалостно, так неумолимо, что Гриндевальд замер, лишь иногда моргая. О чем этот текст? О каких мыслях? Чувствах? Вытесненных переживаниях? Разве могут эмоции причинить человеку физические страдания? — Вот как, - голос Дамблдора прозвучал смиренно, будто он что-то осознал и уже не волновался. Это не понравилось Геллерту. В этом было что-то тревожное, будто его оставили где-то за бортом. Альбус потянул книгу на себя, но встретился с сопротивлением. Геллерт вцепился в обложку. Гриндевальд встретил этот растерянный взгляд голубых глаз без стеснения. Он почему-то не хотел отдавать эту книгу. То, что в ней было написано вдруг стало таким пугающим. Непонятным. — Геллерт? - почти шепот, настолько тихо теперь звучал Альбус, - Я бы хотел прочесть это. Описания, которые там даны, ведь и правда напоминают мое состояние, может там есть что-то о лечении? А Геллерт помнил, что пару символов расшифровал случайно, ещё не зная, что сегодня приведет сюда Альбуса. Теперь они отзывались болью где-то внутри его тела. «Вырезая корни» - эти символы будто кричали о том, что все плохо. Неужели нет иного способа? — Хорошо, - он пересилил себя и протянул Альбусу книжку. В библиотеке стало тихо. Пару мгновений Дамблдор рассматривал иероглифы. А затем он подтянул к себе словарь и заскрипел пером по пергаменту. Минуты тянулись, завтрак уже закончился. И, должно быть, студенты уже разошлись на занятия. Геллерт не любил завтрак, а Альбус плохо ел с тех пор, как стал кашлять цветами. Шелест страниц, скрип пера, тихое бормотание Дамблдора. Гриндевальд следил за ним не отрывая глаз. Занятия? Разве это имеет значение? Сейчас все, что по правде беспокоило Гриндевальда это страницы, которые Альбус перелистывал своими длинными, узловатыми пальцами. Геллерт не знал сколько прошло времени, он пустил его течение мимо себя. Смотрел, наблюдал, позволил короткую передышку. Что-то подсказывало ему, что текст этих записей ему не понравится. Альбус поднял листы и вчитывался в свой перевод. А Гриндевальд всматривался в его выражение лица. — Что там? - он все же задал этот вопрос. Гриндевальд не мог понять, что отражается на лице Альбуса. Какая-то тревожная гамма чувств. Дамблдор не спешил с ответом. Его губы растянулись в какой-то болезненной улыбке. В его синих глазах, где-то в самой их глубине, вспыхнула какая-то мрачная обреченность. И погасла. Он поднялся и медленно двинулся прочь. Геллерт растерянности проводил его взглядом. Альбус почти скрылся за полками, но замер на самом краю видимости. Обернулся через плечо. — Можешь взглянуть. Там, - он сделал паузу, - Интересно, - коротко бросив слово, будто выругавшись, Альбус ушёл. Гриндевальд растерянности замер на некоторое время. Оставил? Ушел? Что же в этом тексте такого, что предаваться построению догадок не имело никакого смысла. Пальцы коснулись пергамента. Подтянув к себе записи Геллерт вчитался в перевод иностранного трактата о болезни. Её название Альбус подписал в самом верху пергамента. Текст, который лежал перед глазами, заставлял что-то внутри Геллерта тревожно сжиматься. «Ханахаки: это название происходит от японских слов 花 (хана) — «цветок»  и 吐く (хаки) — «извергать» Речь пойдет о болезни Ханахаки. Раньше её часто называли цветением тоски. Она рождалась там, где любовь не находила ответа, и пускала корни в груди, окрашивая дыхание ароматом страданий. Поначалу больной ощущает лёгкое щекотание в груди, словно в его теле проклевываются первые весенние ростки. Голос становится мягче, дыхание — глубже, но с каждым днём дыхательные пути заполняются невидимыми корешками. Эти побеги, напитанные тоской, прорываются сквозь лёгочную ткань, питаясь несказанным чувством несбывшейся любви. Так в теле начинается цветение. Сначала появляются лепестки — алые, синие или бледно-жёлтые, цвета тех эмоций, что были тайно вынесены из сердца наружу. Иногда больной может извергнуть целое соцветие, не один, а сразу несколько бутонов — маленькое чудо природы, столь же прекрасное, сколь нарушающее естественный ход жизни. Мудрецы спорят, считать ли Ханахаки проклятием или благословением. Есть мнение, что природа лишь восполняет дисбаланс: где не пролилась слеза, там расцветает бутон. Однако большинство врачевателей сходятся на том, что это не болезнь тела, но форма духовного излишества, когда любовь не находит выхода в словах и деяниях, а потому ищет иной путь — растением. Известны попытки вылечить недуг хирургическим путём, вырезая корни и очищая лёгкие. Но, говорят, вместе с цветами иссекают и чувства, оставляя после себя холод и пустоту, тяжелейшую форму, подобие смерти. Редки случаи, когда боль отступает сама: лишь тогда, когда чувство, породившее её, наконец встречает взаимность или медленно угасает, увлекая с собой последние следы цветения, унося вместе с этим жизнь носителя. Так, быть может, Ханахаки — не столько болезнь, сколько форма памяти. Памяти о любви, что хотела жить, но смогла лишь расцвести.» Чувства растерянности и ужаса заполнили внутренний мир Геллерта. Что-то бесконечно ужасное творится с Альбусом. И причина тому... Любовь? Он умирает от неразделенной любви? В кого? Гриндевальд замечает, что его пальцы побелели. Он сжимает в руках записи. Тишину библиотеки нарушает звук рвущегося пергамента. Геллерт чувствует, что это не помогает. Происходящее сводит с ума. Почему любовь? Это напоминает проклятье, порчу, заговор. Но точно не любовь. Альбус сбежал. Должно быть что-то понял? А следует ли Геллерту понять? Ведь он не раз ловил взгляды Дамблдора, но никогда всерьёз. «Опоздал» - тревожная мысль гудит в голове будто кто-то ударил в колокол. А неприятные сцены вновь вспыхивают перед глазами. Гриндевальд вскакивает. У него нет ответов, нет осознания, он просто уверен, что Дамблдор может совершить какую-нибудь непоправимый глупость начитавшись подобных глупостей. Ему нельзя сейчас быть одному. Какого черта он сбежал?!