Угроза: чувства или жизнь

В комнате непривычно прохладно. Даже холодно. Он впервые чувствует тот самый мороз, что свойственен зиме. Его тело давно уже забыло какого это — трястись от леденящего ветра, покрываться мурашками до мандража и стучать зубами во время зимы. Он не чувствовал подобное еще с детства, все же родители в тот момент не зря настояли на закалке в пруду и прочей ерунде. Может это и к лучшему, он из-за этого и болел реже, да и иммунитет был лучше, чем у многих крепких по здоровью взрослых людей. Но сейчас было иначе. Тело слегка дрожит, ступам непривычно хладно, словно их опустили в ведро со льдом, на ушах до сих пор стынут мелкие снежинки с улицы. Накрытое на плечи мягкое одеяло приятно прятало кожу от сквозняка, что гулял по полу дома. Откуда он появился — без понятия, может где-то открыто окно, может со второго этажа из форточки пробирается свистом ветерок, гуляя по коридору, как у себя на улице, а может главная дверь была открыта. Он не помнит, закрывали ли они ее вообще. Но было хорошо. Пусть и легкий морозец пытался его поддеть, но толстый слой пледа мягко обнимал его. Возможно это тот самый уют, которого сейчас так не хватало. Не хватает лишь старого телевизора с какими-нибудь "Том и Джерри" на десяток серий, дождя за окном в ночной тиши и беззаботности. Визжащая вьюга за окном, падающий хрустальный снегопад, скорее даже град, стучит по железному подолу у окна, отпрыгивая от стекл. Черный цвет заполоняет комнату. Его едва разбавляет лунный завал лучей с улицы, хоть как-то прорисовывая силуэты в комнате. Полусобранная елка до сих пор валяется на полу, по всему ковролину рассыпаны пластмассовые крошки от неё и пара каркасов для ножки искусственного ствола. Рядом разбросаны пара коробок, картон которых выцвел до такой степени, что даже в темени видны пятна рыжей бумаги. У дивана перевернутая тарелка из которой высыпаны пара печений, что делал Душенька, они почти съедены Секби с Обсидианом, остались лишь крошки. Комната, в которой он был раз в пару лет, которая ему чужая с пола до потолка, в которой нет сейчас и луча света, отчего-то была заполнена кучей воспоминаний и очертила в памяти каждую мелочь и каждое слово в спорящих диалогах. Почему-то пустующая темная комната была пропитана одиночным уютом и теплыми сценами. От странного чувства опустошения выводит приставленная к щеке теплая кружка, дымок которой неприятно обжигает лоб. Альфедов не сразу реагирует на подавшего чай Джаста, что уже садится чересчур близко к нему, одной рукой поддевая край пледа, которым блондин укутывался, залезая под него. Нагло? Возможно. Альфедов бы возмутился, может даже отпрыгнул, забрал бы плед, съязвил, но сил нету. Впервые за долгий день, может даже за пару дней, силы вовсе испарились, как и возмущения в сторону Джаста. Тот тоже молчит, смотря куда-то в потолок, будто не желая видеть символ Нового Года в разрушенном виде, а может и вовсе вспоминать кто и зачем его достал. Альфедов аккуратно забирает подданный ему чай. Пропитанный мрамор кружки кипятком приятно теплит пальцы, дым от чая целует щеки, прогоняя сквозняк и еле заметный ветер в комнате. Воздух в доме, где начиналась их общая история, казалось, загустел от невысказанных слов и пережитого. Трижды они стояли на пороге смерти, трижды переступали черту, из которой, казалось, нет возврата. И вот, рассеивая тени прошедших кошмаров, они нашли краткую передышку. Небезопасно. Это слово пульсировало в тишине, как назойливая муха. Но даже опасному дому, их знакомому убежищу, ведомы были законы другого мира. Пространство, где они провели столько времени, вдруг стало не просто местом, а символом их выживания. Небезопасно от того, что сюда может снова придти то нечто, что они видели ранее, а может что-нибудь новое, еще хуже и страшнее. Небезопасно, что они вдвоем, и пусть они одной порой пережили все, что можно, гарантию безопасности никто не давал. Небезопасно, что они расслабились. Но им все равно. Джаст. Молчаливый, суровый, как каменная глыба, его действия за все то время были продиктованы только логикой выживания. Сейчас он казался воплощением холодного прагматизма, тем, чьи решения были жестоки, но неизбежны. Возможно, усталость, превратившая его в заботливую, хоть и неловкую, няньку. Или же, в глазах, которые ранее видели лишь цель, появилась тень сочувствия, отражающая глубину пережитого. Его прежняя резкость смягчилась, растворилась в этой тихой, созидательной деятельности, шутки сменились обеспокоенным и усталым взглядом понимания, желание вывести на эмоции собеседника перешли в проверку состояния компаньона. Привычная ему дерзость пропала, Альфедов не сразу это заметил, кажется, Джасту так даже лучше. Блондин же, что не соглашался ни с одним словом, каждое решение подвергал сомнению, провоцируя конфликты — сейчас молча сидел бок о бок рядом с тем, кого не переносил не то, что на дух — на слух вовсе. Он не спорит, не опровергает, не ищет поводов для разногласий с Джастом. А всему виной последние дни – изматывающие гонки со смертью. Адреналин, страх, напряжение – все это оставило глубокий след. И вот, впервые за долгое время, пронзительная, но такая желанная тишина. Она несла в себе облегчение и тревогу. Небезопасно, но спокойно. Это было то, чего они, возможно, сами себе даже не смели желать. Разве они не заслужили этот крошечный островок покоя? Трижды, а может даже больше, пройти через ад и вернуться — это не просто везение, это вызов обстоятельствам. Пусть это всего лишь краткий миг, мгновение перед новым витком борьбы, но в этот момент они могут позволить себе вдохнуть полной грудью, почувствовать землю под ногами и, быть может, даже поверить в то, что они выживут. (А): Знаешь, Джаст.. Он не говорит шепотом, откуда-то взявшаяся уверенность, что их никто не слышит хлещет через край. Он откидывается телом о спинку дивана, закидывая голову, рассматривая потолок и морально готовясь к тому, что скажет. Джаст, что опирался на ручку мебели не произносит и слова, лишь медленно переведя взгляд на слегка светящуюся фигуру Альфедова, что в томном освещении был точно зимним духом. (А): Ты.. Ахуенен. Он был готов ко всему: к отчаянью, к упрекам, к различного рода вопросам, но точно не к похвале. Это же был комплимент, верно? В полусонной интонации не слышится ирония или насмешка, а расслабленный вид Альфедова, небольшая кряхлость в голосе и вздох между словами лишь чаруют искренностью. Это было и вправду неожиданно. Джаст хмурит брови, после вскидывает их в удивлении. Он не может контролировать свои эмоции и выражение лица. Он вообще без понятия как реагировать на такое, еще и в таком моменте, еще и от Альфедова, что даже под дулом пистолета не сказал бы и комплимента в его сторону. И из всех слов, вырывается лишь один вопрос. (Д-т): А.. А-э.. Что? Он теряется, еле как произнося то, что приходит на ум. Нету привычных "Я знаю" или уже ожидаемых от самого себя "Конечно". (А): Нет, типо без шуток. Ты.. Реально крут. (Д-т): Я-я? Он не знает почему, но голос сам задрожал, а глаза начали быстро бегать по бледному лицу Альфедова, выискивая немые ответы. (А): Ага. (Д-т): Э-э.. Подожди, а с чего вдруг вообще-. Ну, точнее, почему? (А): Серьезно? Ты нас буквально вытащил из того пиздеца, что произошел. Альфедов поворачивает голову в его сторону, замечая, что тот и вправду не понимает о чем речь. (А): Ты типо.. Всегда приходишь к какому-то логичному выводу, проектируешь в голове план и сразу его выполняешь. Да у тебя буквально сразу как будто.. Вот знаешь, как в играх — сразу показывается что и как делать. (Д-т): Ну-у.. Это база, считай. (А): Да нет.. Это.. Вправду.. Да я не знаю, что и сказать. (Д-т): Знаешь.. М-м... Под страхом человек и не такое придумает. (А): Ну не каждый же. (Д-т): Вообще- (А): В тот момент, в твоей комнате.. Ты м-м.. Ты сразу среагировал, ты.. Сразу поверил мои словам.. Ты держал дверь шкафа как.. Я-я не знаю. Я вообще еле как из комнаты выбрался. (Д-т): Другого выхода.. Не было? (А): Когда Обсидиан к нам бежал, а мы считали что снова какая-то хуйня к нам идет, ты.. Эм-м... Ну, сразу взялся за нож, за какое-то оружие. (Д-т): Ну- (А): А я, как блядское ссыкло стоял, ждал, когда нам уже.. Кароче, ты.. Ты опять быстро среагировал. (Д-т): Нож просто под рукой был- (А): Ты помог мне подняться перед носом той.. Ебанины. Хах, да ты, блять, буквально нас завел в место, где мы смогли оторваться от погони! А стоило той херне лишь раз орнуть... Или че она там делает.. Ты, типо, сразу нашел даже, сука, в тупике выход! (Д-т): В больницу к психу? (А): Но и выход из больницы, считай, ты нашел! Ты на все смотрел объективно, сразу принимал решение.. Верные решения, Джаст. Ты-ы... Вытащил нас обоих.. Джаст замер, слова Альфедова будто окатили его ледяной водой, но одновременно с этим разожгли внутренний огонь. Он всегда знал, что он был человеком действия, тем, кто принимает решения быстро и без колебаний, руководствуясь логикой и здравым смыслом. Он знает, спас их. Но, его же так называют неким "героем"? Эта мысль всегда казалась ему чужой, совершенно не соответствующей его сущности. Он не стремился к славе, не искал признания, хоть и был достаточно заносчив и самовлюблен. Такое не для него. Это было странно. Необычно, неловко. И… приятно. Темнота комнаты, казалось, сгустилась, скрадывая очертания предметов, помогая скрыть то, что происходило с самим Джастом. Щеки горели, кончики ушей алели, словно только что вынырнув из костра. А на губах, вопреки его воле, расцвела странная, едва заметная улыбка. Сердце забилось учащенно, его стук казался оглушительным в непривычной тишине. Он напрягся, надеясь, что интенсивность этих ударов не выдаст его смятения. Он молился, чтобы Альфедов не услышал этого бешеного ритма, этого признания в том, что творилось внутри. Да, это было приятно. Непередаваемо, до дрожи приятно. А слышать эти слова почему-то от него… Это было чем-то совершенно особенным. (Д-т): Да.. Ладно, че уж.. (А): Извини, что м-м.. Бесполезный. Джаста кольнуло в самое сердце. Не резкая, ноющая боль, а скорее внезапное, острое ощущение пустоты, будто внутри что-то провалилось. Он услышал слова Альфедова, как приговор, вынесенный самому себе. "Я бесполезен". Это была правда, от нее никуда не деться. Джаста, для которого реальность и объективные факты были мери́лом всего, должен был согласиться. Он мог бы просто кивнуть, сказать "Ага", или, может быть, более емкое "Есть такое". Это соответствовало бы его натуре, его подходу к жизни. Но вместо этого – колющая боль. Он видел, как Альфедов на протяжении всего их совместного пути, казалось, плыл по течению, не внося существенного вклада. Но обстоятельства, ограничения — много чего могло влиять на человека, в особенности в их ситуации, где что не шаг, то приговор к смерти, челяди и трупы. Смущенная улыбка исказила его лицо, и он, сам не понимая почему, принялся неловко чесать шею, отводя взгляд. Внутри боролись две стороны: холодная разумность и что-то, чего он не мог идентифицировать, но что сейчас отзывалось болью. Он не мог опровергнуть слова Альфедова – рациональность, его верный компас, кричала, что это правда. Но и подтвердить ее, осознанно согласиться, душа просто не позволяла. Даже в такой ситуации для него мозг важнее, чем сердце. Снова. Но в этот момент, перед лицом чужой самооценки, она столкнулась с чем-то более глубоким – с той частью его самого, которая, как оказалось, еще не полностью утратила свою душевность. (Д-т): Разве? Голос настолько тихий, что кажется он не слышал сам себя, но немая тишь в ночной темени не дает скрыться его тону. Он слышит шорохи со стороны блондина, тот наверняка поворачивает голову в его сторону, все так же облокачиваясь ею на спинку дивана. Наверняка и мягкий, прозрачный свет падает на него, точно на блестящую вуаль, он не знает. Почему-то он не может повернуться и посмотреть на него. Альфедов не спрашивает, не уточняет. Он не произнес ни слова и Джаст надеется, что его проигнорировали или вовсе не услышали, но чувство, что его вот-вот прожгут непонимающим взглядом подсказывает, что ждут пояснений. (Д-т): Мы.. Сколько не сталкивались со всякой жутью, ты все равно продолжаешь жить. (А): Че? Он сам не понимает, что имеет ввиду, будто все, что он говорит — вовсе не его мысли. Слова сами рвутся, что для него впервые. Но, может так даже лучше. (Д-т): В операционной.. В той эм-м.. Комнате. Ты не обратил внимание на свисающие.. Кхм. Вещи. Ты сразу пошел к Душеньке. (А): А.. И..? (Д-т): Мне кажется, я блеванул там раз десять. (А): Я разрыдался как нюня. (Д-т): Когда мы увидели Уборщика ты.. Ну, мне кажется, почти сдружился с ним. На этот момент блондин лишь промолчал, слегка дрогнув бровью. В небольшом диалоге между Альфедовым и Уборщиком действительно прослеживается удивительная динамика. Альфедов, несмотря на свой страх и отвращение к ужасу, который был перед его носом, будто бы понял его. Он словно смотрел не на те складки на брюхе, не на спящие, пугающие головы, не на переплеты человеческой кожи с животной, а на того Уборщика, что был отдельно от его братьев. Он словно видел в нем душу, а не тот ужасающий образ. Если бы не трагическая участь, которая настигла тройняшек, можно было бы предположить, что их отношения с блондином могли бы перерасти в настоящую дружбу. (Д-т): В отличие от меня ты говорил с ним как с.. С человеком. Я в тот момент просто молчал, а потом начал со своими расспросами лезть. (А): Ты правильно сдел- (Д-т): Нет, я- Джаст перебивает его, но не может договорить собственное предложение. Внезапно он резко поворачивает голову в сторону Альфедова и застывает, словно его пронзила невидимая искра. В комнате царит абсолютная тишина, нарушаемая лишь едва уловимым дыханием. Свет луны, пробивающийся сквозь окно, выхватывает из темноты силуэт Альфедова: его светлые волосы кажутся почти серебристыми, а бледная кожа словно светится в полумраке. В этом слабом, рассеянном луче он выглядит не просто человеком, а каким-то неземным существом, окутанным тайной, земным духом, ангелом, уставшим от жизни. Он смотрит на него, не отрывая взгляда. Его лицо тоже "молчит" — ни удивления, ни страха, лишь глубокая сосредоточенность. Он будто пытается разгадать загадку, сокрытую в этом образе, или найти слова, которые никак не идут на ум. Зрачки бегают по чужому взгляду, что заинтересованно смотрит на него, слегка неловко дергая уголками губ на то, что его перебили. (Д-т): Ты.. Просто живой. Для Джаста Альфедов был воплощением самой жизни — не той, что приходится изображать или добиваться, а той, что просто есть. Он сам всегда жил в погоне за реакцией: он учился замечать тонкие струны чужих душ, провоцировал, шутил, искал темы, чтобы блеснуть эрудицией и заслужить одобрение. Его общение было похоже на спектакль, где каждый диалог — сцена, а он — актер, отчаянно жаждущий аплодисментов. Он боялся тишины и пустоты, боялся быть незамеченным. И поэтому он не любил шумные компании. Ему легче с кем-то тет-а-тет, когда вокруг мало народу, так ему проще показать себя. Среди большого количества людей, даже если они были ему хорошо знакомы — его пожирало ощущение, что он теряется. Становится серым, пустым местом, которое окутывает молчание и оковы, лишь бы лишний раз не засветиться. А Альфедов не играл. Он был настоящим — неидеальным, очень наивным, но искренним до предела. Ему не нужно было стараться, чтобы вызвать улыбку или интерес: люди сами тянулись к нему, открывались, наверняка делились сокровенным. В его присутствии исчезала необходимость носить маски. Разговор с ним был легким, как дыхание, и глубоким, как ночное небо. Горечь оседает на не́бе: он тратит жизнь на то, чтобы казаться живым, в то время как Альфедов просто был живым. И это ранит сильнее любых слов. Он видел в Альфедове то, чего был лишен сам — неподдельную легкость бытия, способность быть собой без оглядки на чужие ожидания. И эта разница между ними была трагичной пропастью, которую Джаст не мог переступить. (Д-т): Ты даже сразу почувствовал Санчеза. Сразу понял, что ему надо поддакивать и быть на его стороне.. Наверняка было бы проще, если бы ты с ним говорил. Не.. Я.. Рядом с диваном стоял небольшой столик, на котором до сих пор красовалась коробка с небольшим количеством елочных игрушек. Видимо, когда еще они собирали елку, Альфедов оставил их здесь, перед тем, как прийти в сарай к Джасту. Он берет первую попавшуюся в руки, пытаясь скрыть неприятное, душащее чувство внутри, что перекрывает горло. Он не видит что взял, даже маломальский свет не помогает разглядеть игрушку, что расплывается силуэтом в глазах. Почему все плывет? Он не знает. Но чувствует, как на костяшку пальца падает что-то мокрое. (Д-т): Я знаю, что со мной сложно общаться.. (А): А-э.. (Д-т): Я это сам вижу.. Я.. Пытаюсь быть каким-то.. Свободным? Или комфортным? Но, по сравнению с тобой это.. (А): Ну-у.. Для каждого свое.. Эм.. (Д-т): Я будто робот. Я правда п-пытаюсь.. Но.. Блять.. Это случилось внезапно, как порыв ледяного ветра в тихую ночь. Альфедов привык к Джасту — к его сдержанности, к тому, как тот даже в самые отчаянные минуты, когда смерть дышала им в затылок, сохранял ледяное спокойствие и никогда, ни разу не позволил себе грязного слова. Его речь всегда была выверенной, почти стерильной, словно он боялся запачкать воздух вокруг себя. И вот — резкий, грубый звук. Мат. Он прозвучал так чужеродно, так резко, что Альфедов вздрогнул, словно его ударили. Он повернул голову, не веря своим ушам, увидев Джаста совсем другим: губы дрожат, а в глазах — не привычный стальной блеск, а что-то дикое, сломленное. Его голос сорвался. Он не договорил — оборвал фразу на полуслове и в повисшей тишине раздался тихий, надломленный всхлип. Альфедов замер, не понимая, что происходит. Его взгляд метнулся к рукам друга: тот сжимал в ладонях игрушку так сильно, что побелели костяшки пальцев, что даже во тьме будто отблескивали молочным цветом на сероватой коже. Он смотрел на нее с какой-то болезненной одержимостью, будто хотел испепелить взглядом. И тут Альфедов заметил блеск. Они падали медленно, тяжело, оставляя на чужой коже мокрые дорожки. Джаст плакал. Молча, без слов, только плечи едва заметно вздрагивали. В этот момент Альфедов понял: его броня дала трещину. Все, что Джаст так долго держал в себе, прорвалось наружу этим единственным грязным словом и беззвучными слезами. (А): Джаст? Ты- (Д-т): С тобой хотят общаться.. Просто вот т-так поболтать и.. И я тоже.. Признание. Это звучит как признание. Нет, не то, что обычно делают на четырнадцатое февраля, не то, что делают, когда хотят сказать "Ты мне нравишься" или "Я люблю тебя". Что-то другое, более душевное, глубокое. Что-то, что обливает кровью душу. Словно Джаст признается в чем-то более серьезном, более важном. На его плечо мягко ложится чужая рука. Слегка покрасневшие глаза плавно переводят взгляд с уже неинтересной игрушки на чужие смольные зрачки. Он прикусил нижнюю губу, что предательски дрожит под гнетом собственных эмоций. Спрятать эту дрожь не получится, от чего выходит лишь хуже. Вместо каких-либо слов его просто обнимают, прижимаясь телом к его боку. Альфедов никогда не был спецом в подобных моментах, он сотни раз карил себя, что не может найти слов в качестве поддержки или сделать что-нибудь в таком случае. Но сейчас, почему-то, он знал, что Джасту важно именно объятие. Туманные глаза ошарашено смотрят на падающий снег в окне, чувствуя как что-то более теплое, чем плед, накрывает его. Дрожь спадает с губ, дыхание останавливается вместе с сердцем и, кажется, жизнь становится на паузу. Лишь на секунду. Он сжимает игрушку крепче в одной из ладоней, поворачиваясь к блондину, обнимая его в ответ. Теперь не было страшно прятать всхлипы, сопить носом и быстро моргать, чтобы избежать падающих слез. Вместо этого он прижимает Альфедова ближе к себе, вцепившись ледяными пальцами в его футболку, скидывая с его плеч плед. Одна рука обхватывает его талию, вторая прижимается к плечу, пряча заплаканное лицо в его шее. И ведь недавно было то же самое. Альфедов так же обнимал его, скрывая лицо в чужом предплечье. И тогда сердце Джаста билось так же быстро, как сейчас, а легкие дышали так часто, что отдавали болью. Серые глаза на секунду смотрят на игрушку в своих руках, вспоминая про нее. Колючая часть неприятно тормошит кожу ладони. Он не видит цвета, лишь фигуру. Омела. В голове сразу вспоминаются мультики, где под тремя ягодами с острыми, почти кленовыми лепестками, что висят венком на двери, признаются в любви. Неожиданным, сладким поцелуем. Дыхание Джаста было прерывистым и горячим, выдавая волнение, которое он больше не мог сдерживать. Секунда растянулась в вечность. Время будто остановилось, позволяя им обоим осознать этот момент. В этой тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием, Джаст медленно наклонился. Его губы, сухие и чуть дрожащие, на миг замерли в миллиметре от кожи Альфедова. А затем последовал поцелуй — мягкий, почти невесомый. Он коснулся ключицы Альфедова лишь однажды, но этот жест был пропитан всей той нежностью, болью и отчаянием, которые Джаст так долго держал в себе. Это было не требование и не страсть, а тихая мольба о прощении, о понимании и о том единственном утешении, которое один человек может дать другому в момент полного крушения мира. Он чувствует, как Альфедов напрягся, ухмыляется, когда тот от неожиданности подскочил на собственном месте, кажется, он слышит, как тот начал дышать так же тяжело и взволнованно, как и он сам. Но не отстраняется, сидит так же, не двигается и молчит. И у Джаста падает гора с плеч. Он лишь сильнее притягивает его объятия, больше не смея касаться губами холодной кожи блондина. В этот момент для Джаста перестало существовать все. Вокруг мог рушиться мир, хаос мог пожирать последние островки спокойствия, а смерть — стоять за плечом с занесенной косой, но ему было абсолютно все равно. Вся его жизнь, все его попытки казаться сильным, крутым и неуязвимым — все это рассыпалось в прах перед одной простой истиной: сейчас ему жизненно необходимы эти руки, обнимающие его. Он чувствовал себя отвратительно, до тошноты, от того, насколько сильно оказывается его разум затуманен этим человеком. Это было почти унизительно — осознавать, что безопасность, логика, инстинкт самосохранения — все это отступило на второй план. Важнее собственной жизни, важнее страха перед неизвестностью стала потребность ощущать близость Альфедова, вдыхать его запах, чувствовать биение его сердца. В этом объятии он находил не просто утешение, а единственный смысл существовать дальше. Пусть весь мир катится в бездну — пока Альфедов рядом, пока он держит его так крепко, Джаст готов был встретить что угодно. Эта мысль одновременно пугала и приносила странное, горькое облегчение. Да, это неправильно, но ему впервые все равно. Его нежно хлопают по спине, словно доказывая, что все хорошо. (А): Д-джаст.. Но вместо смущенного голоса он слышит лишь испуганный тон. А вместе с ним тяжелое, хлюпающее дыхание за собственной спиной и что-то отдаленно напоминающее хруст костей.