Угроза: чувства или жизнь

Дальше по коридору, открытая настежь дверь в какой-то кабинет привлекает внимание обоих парней. Зовущий их голос, откуда-то знающий их имена, был без образа. Тот, кто их звал даже не показался перед глазами. Сама дверь тоже будто была бесшумно открыта: ни скрипа, ни проворачивающейся ручки или щелчка, что характерны другим дверям. Будто она была открыта до того, как они сюда пришли, хотя на памяти Альфедова каждый кабинет был наглухо закрыт. Кроме одного. Блондин делает небольшой шаг к стене, стараясь близко не подходить даже на пару сантиметров к зовущему их голосу, но увидеть что находится за дверью не удается — виден лишь отблеск от керамической белой поверхности, что явно не был похож на стол или тем более шкаф. (А): Э-эм... Неуверенный взгляд с двери метается к Джасту, что смотрит за их спины, удостоверяясь - позади никого нет. Раз он смотрит на прошедший коридор, то предлагает уйти обратно, пока не стало еще хуже? Альфедов сразу подмечает эту мысль, делая тихие пару шагов в сторону друга, обходя его по плечо. Но вместо того, чтобы сравняться с блондином Джаст берет того за кисть и сразу оборачивается к открытой настежь двери, не медля ни секунды. (А): А- (Д-т): Пошли. (А): Джаст, блять, ты серьёзно? Опешив от его действий Альфедов тут же вырывает руку. Джаст замедляет шаг и смотрит на него, словно не понимает в чем дело. (Д-т): Что? (А): Джаст, нас зовет какая-то хуйня в какую-то хуйню! (Д-т): Эта-.. Кхм, хрень, знает как нас зовут. (А): Ого, это же ебать какая причина сразу же доверять ей! (Д-т): Мы в безвыходном положении, Альфедов. Нам надо хоть как-то- (А): В безвыходном? Мы эм.. Ну, можем пойти назад или хотя бы пробежать вперед! Но, блять, серьезно? Идти к какой-то ебанине в комнату? (Д-т): Мы если что убежим, успокойся. (А): Мы еле как убежали от той хуеты костлявой, с Божьей помощью от Санчеза, думаешь в третий раз типо прока- (?): Санчез на первом этаже. Он.. Относительно далеко. Альфедов дергается на месте, не ожидав того, что его перебьют, влезая в чужой разговор. Не смотря на то, что он старался говорить едва слышимо, он не стеснялся если и зовущий услышит его. Чужой голос казался дружелюбным, но и первоначальное впечатление о Санчезе было тоже положительным, пока тот не слетел с катушек, посчитав себя доктором, что изначально вéсел на почетном месте одного из самых излюбленных гостей-пациентов. Дважды на эту удочку вестись не хочется, в особенности если это еще и очередная ловушка, которая была с предложением помощи от Санчеза. Вряд-ли они смогут снова спастись. В случае с тем парнем была лишь мелкая возможность и его собственная ошибка — беловолосый в тот момент задумался, давая возможность убежать на пару секунд, отчего и успели оторваться хоть как-то. Пусть и не надолго, но смогли. (Д-т): Давай, пошл- (А): Джаст, ты реально веришь э-.. А-ам... Этому? (Д-т): Ну что еще? Что!? (А): А если это дружок Санчеза и он нас сдаст, а? (Д-т): Он же сказал, что этот псих бегает где-то в другой части этой психушки. (А): А, щас мы верим всему, что нам скажут? (Д-т): Нет, я не- (А): То есть, сейчас ты поверишь, если я скажу, что пингвины в Америке летают? (Д-т): Ты серьезно будешь это вспоминать? Сейчас? Повторяя фразу Джаста из диалога на первой встрече, Альфедов жестикулирует рукой, недовольно морща нос от собеседника. Сердце охватило смятение, смешанное с нарастающим раздражением. Еще совсем недавно Джаст был параноиком — осторожным, выискивающим темные углы и шанс ухватить хоть какое-то примитивное оружие. Он двигался бесшумно, словно призрак и каждое его действие было пропитано инстинктом самосохранения. А теперь этот же Джаст, словно забыв обо всем, что здесь происходит, был готов шагнуть в кабинет к незнакомому голосу, который даже не удосужился выйти в коридор и предстать перед ними во всей своей сущности. Альфедов, хоть и не мог похвастаться сверхразумом, прекрасно понимал, что это было чудовищно нелогично. В нем не было ничего, что могло указывать на его намерение раскрыться. Джаст, который только мгновенье назад выглядывал на каждом переулке за стену, опасаясь увидеть знакомую им обоим фигуру, теперь проявлял такую неосторожность? (?): Я знаю где открыт выход. Я.. Правда могу вам помочь. (А): Может ты выйдешь для начала, а? (Д-т): Альфедов- (?): Я-.. М-м.. Ладно.. Хорошо.. Блондин фыркает на чужое согласие, которое голос явно не хотел давать. Джаст безвыходно вздыхает, не решаясь больше и слова сказать. Он потирает шею, поворачиваясь туловищем в сторону открытой двери. За раму двери хватается ладонь, цепляясь пальцами в железные вставки, коричневые волосы показываются в коридоре, переставая прятаться за дверью. Щурясь, Альфедов замечает уставшие зеленые глаза, что бегают по полу, стыдливо поднимаясь на них. Стоит им встретится взглядом, как парень будто сжимается сам в себя, смятенно мотая головой. Парень на вид их сверстник, ничего необычного. Со стороны его кисти видно зеленый рукав. Не белый и на том — спасибо. (?): Все? Пожалуйста, быстрее.. Изначально голос Альфедову казался робким, неуверенным и слегка пугливым — словно эхо дрожащего шепота из темного угла, где прячется кто-то, кто сам боится мира больше, чем мир боится его. Это было как писк мыши в пасти кошки: тихий зов, полный колебаний, который заставлял Альфедова насторожиться, но не пугаться. Но теперь, стоило этому человеку наконец показаться им в глаза — высунуться из полумрака кабинета, не решаясь выйти даже в коридор — голос стал еще тише, еще скованнее, будто сжался в комок от одного вида гостей. И вот тут Альфедова пронзила ирония, граничащая с абсурдом: будто это не Джаст с Альфедовым бегают в безумных догонялках со смертью, не они — загнанные, измотанные, с адреналином в жилах. А наоборот — этот незнакомец, что прячется за дверным косяком и бормочет что-то еле слышимое себе под нос. Выглядит настоящей жертвой с большой буквы. Его глаза полные смятения, его сутулая поза, его голос, который теперь едва различим, словно он сам ожидает удара из ниоткуда. Парень довольно быстро забегает обратно, все так же не поднимая глаз. Блондин еще раз кидает на Джаста недоверчивый взгляд, намекая, что еще есть возможность убежать, но тот его даже не замечает, тихо шагая вперед к распахнутой двери, в которую до сих пор их приглашали. Альфедову не нравится подобный расклад до сих пор, даже после слов, что им хотят помочь, даже после того, как зовущий показал свое лицо. Но не оставлять же Джаста одного, верно? Тот и так много сделал для него, да и он уже расстался с Клайдом и Блсом, от которых вестей все еще нет. Да и они не в каком-то клишированном хорроре чтобы расходиться, как обычно это любят делать сценаристы и режиссеры, для развития сюжета. Хотя ему теперь так не кажется. Не подобрав подходящего мата под ситуацию, он молча проходит вслед за другом, в последний раз смотря на пустующий без них коридор и закрывая дверь за собой для безопасности. Но стоит ему повернуться, как в голове сразу стынет мысль. Зачем он закрыл дверь? (А): Блять! Он подпрыгивает на месте, не в силах говорить уже в закрытую дверь, которая только что была открыта. Ее будто заело. Словно кто-то насильно держит снаружи, не давая ей отвориться. А мозг не позволяет телу обернуться, продолжая смотреть на него. На того кто только что им показался. И от одной этой мысли по коже пробежала стылая, липкая волна. Он был огромен. Не мощной массой атлета или грузного зверя — его тело было вздувшимся, опухшим, аномально отекшим, как если бы под кожей медленно кипело и росло что-то чужеродное. Складки на животе, по бокам, у груди не были простыми жировыми валиками. Они лежали друг на друге волнами, переливались ступеньками — точь-в-точь сегментированное туловище огромной, одуревшей от гнили гусеницы. Каждый такой «сегмент» казался отдельным мешком, наполненным чем-то теплым и тяжелым. Кожа отливала грязно-рыжим, болезненным цветом, покрытым темными, расплывчатыми пятнами, напоминающим окрас леопарда. Но сходство было кощунственным — эти пятна не украшали, они выглядели как некротические очаги, как пролежни на теле того, кто слишком долго был без движения. Контраст с этим раздувшимся туловищем был ошеломляющим. Четыре конечности, отходящие от тела, были жутко, немыслимо худы. Это не были ноги и руки — это были кости, обтянутые желтой, словно пергамент, кожей. Палочки. Спички, воткнутые в гнилой плод. Казалось невероятным, что они способны удерживать эту громаду, а еще странее — двигать ее. Он был наброшен во что-то темно-зеленое, грубое, грязное — лоскутья, едва напоминающие униформу уборщика или рабочего. Ткань настолько истлела и вросла в кожу, что стала частью его, лишь кое-где обнажая рыжее тело. На одной из его костлявых рук, той самой, что выглянула из-за двери, клочья этой тряпки еще болтались, как бинты на мумии. Но ноги… Нет, не ноги. Это были копыта. Тяжелые, раздвоенные копыта, точно как у быка или лошади. На одной стопе они начинали расти прямо из кости, словно естественное продолжение. На другой — переход был чудовищно искусственным, сшитым. Виднелась грубая человеческая стопа, к которой металлической проволокой, ржавой и впившейся в плоть, было примотано, припаяно само копыто. Швы гноились. Эта нога выглядела так, будто ее собрали впопыхах на скотобойне, используя первые попавшиеся детали. И все это меркло перед главным ужасом — головой. Вернее, головами и шеями. Посреди тела, подобно извращенному маяку, возвышалась одна длинная, змеиная шея. Она упиралась в потолок коридора, а на ее конце качалась человекообразная голова с безумно-робким выражением. Та самая, что их позвала. Она смотрела на них сверху вниз, и ее болотные глаза, полные животного неудобство и отчего-то вины, казались единственным «живым» местом во всей этой конструкции. По бокам от раздутого туловища, уткнувшись в жирные складки, лежали еще две такие же головы на чуть более коротких, но не менее змеиных шеях. Они безжизненно свешивались, будто спящие, отключенные от происходящего. Одна была лысой, с пергаментной кожей, покрытой трещинами. У другой — спутанные космы грязных волос. И у этих двух — на лбу, там, где должен был быть лоб, торчали странные, короткие рожки. Не козлиные, не оленьи, скорее, жирафьи. Костные выросты, покрытые той же рыжей кожей. Оно не могло двигаться. Оно не должно было двигаться. Эта гора трясущегося, сегментированного жира на ногах-спичках была воплощением статики, конечной стадией разложения, застывшей в невероятной, противоестественной форме. И все же оно позвало их. И одна из его голов смотрела прямо на Альфедова и Джаста. И в ее взгляде, помимо панического страха, было что-то еще. Ожидающее чего-то. Словно это не он позвал их, а они его. Тишина в комнате стала густой, как сироп. Запах — смесь формалина, старой крови и сладковатой гнили — ударил в нос. На воскрик Альфедова единственная не спящая голова испуганно поднимается к потолку, забыв о своей длине. Стукаясь макушкой о твердый пласт она тут же быстро переводит взгляд на своих "соседей", видимо боясь, что те проснутся от громкого визга. Если те спали, конечно. (?): Тш-тш-тш! Пожалуйста.. Давай, тише..? (А): Д-джаст! Блондин продолжает дергать ручку, надеясь, что это поможет открыть дверь. Джаст делает шаг назад, продолжая стоять спиной к лицу блондина и ограждает его рукой, словно представшее перед их лицами вот-вот упадет. Он слышит, что Альфедов все еще не может открыть дверь, а значит в положении они явно не выигрышном. (?): Да, пожалуйста! Альфедов, тише, а? Я не-.. Не причину вреда, не убью! (Д-т): Откуда ты знаешь- (?): Джаст, прошу! Я все расскажу! Е-если они проснутся, я не смогу помочь! Он складывает подобие рук в позе мольбы, нервно сжимаясь в свою сторону кабинета, словно стараясь занять как можно меньше пространства. Джаст вскидывает серые глаза на Альфедова, что хоть и перестал вскрикивать и дергать дверь, но все так же намертво был в нее вцеплен. Он недоверчиво смотрел на мутанта, неуверенно мотая голову из стороны в сторону в ответ на немой вопрос Джаста "Поверим?". (?) Я-... Я-.. Извините, не хотел быть таким. Ну- эм... В плане уже не могу быть. Я и-имею в виду, что не хочу вас пугать или- (Д-т): Что ты? Джаст не любил подобные формулировки. Он всегда придерживался мнения, что все делится на "кто" и "что", оживленное и неоживленное. Но сейчас, даже не смотря на то, что перед ним дышащее, говорящее, смотрящее и вовсе функционирующее Нечто — он не мог назвать его живым. Хоть и выглядел он опрятно за исключением униформы. Пусть и говорил как настоящий стеснительный человек. Пусть и был похож на человека и жирафа одновременно — язык, почему-то, не поворачивается назвать его кем-то. Его тон будто улавливают на слуху, горько усмехаются под нос, пряча глаза под веками, смотря куда в сторону. Будто этот вопрос задел его за живое. Точнее, такая формулировка. (?): Я — Уборщик. (А): Мы.. Видим. (У): А? А-а, нет-нет-нет! Меня зовут Уборщик! Ну, да, я.. О, то есть м-мы, работаем здесь уборщиком, но меня так и зовут. (Д-т): А это — Жираф и... Накланто... (У): Жираф и Наклапанчук, хах.. Да.. Уборщик ловит непонимающий взгляд на себе, после показывает указательным пальцем одной из рук на левую голову, упоминая Жирафа, и на вторую, проговаривая Наклапанчука. Джаст и Альфедов перестали горбиться, второй отпрял от дверной ручки. Они продолжали боязливо относится к существу напротив. Молчание затянулось кажется на пару секунд, блондин не хотел ничего спрашивать, хоть и вопросов было уйма, Джаст же ждал, когда им самим все расскажет собеседник. Уборщик виновато смотрит на них, понимая, что все же придется взять на себя инициативу разговора. (У): Мы братья. Тройняшки. Ну, эм... Точнее. Были? Сейчас мы, ну.. Одно.. Целое. (Д-т): И как это- (У): Ужасно. Он просто взял и.. Сделал это с нами. Первым был Жираф, потом Давид.. Я.. Последним. (Д-т): Давид? (У): А-оу. Давид Наклапанчук — его полное имя. Простите, у нас имена очень... Говорящие, да? У наших родителей свои тараканы в голове были, посчитали забавным. И теперь мы.. Здесь. (А): Прости, но.. Ты вообще.. Кто? (У): "Что". Джаст правильно сказал, сейчас я скорее — "что". Мы — три ребенка, сшитые в одно целое.. И в нас все внутренности животного, его конечности и.. Кожа. Уборщик, точно до сих пор не веря в происходящее, смотрит на свои руки, зелеными, тусклыми глазами, на тонкие пальцы, на кожу темного желтого оттенка. (У): Из нас пытались сделать жирафа. Точнее мутацию с тремя головами, с копытами как у него. (А): Ахуеть.. Как такое вообще в голову человеку.. Блять.. Это пиздец.. Альфедов подошел чуть ближе, рассматривая спящие головы, уже не боясь, что их как-то тронут. Джаст продолжал стоять на месте, болезненно смотря на того же Уборщика. Он часто слушал на втором плане какие-то документальные сообщения, где рассказывали о разных жестоких последствиях изнасилования, мутации, физического насилия и прочего ужаса. Он переносил подобные рассказы вполне адекватно, даже когда на экране появлялось фото той жути, о которой рассказывали. Но видя такое в живую отчего-то сердце пропадало из груди. Сделать из трех разных, пусть и похожих людей одно единое, что даже не являлись сиамскими близнецами — чудовищно и бесчеловечно. Вспоминать про сказанный факт, что в них не только вшита кожа, но и органы — вовсе не хотелось. Джаст знал, что при пересадки кожи зачастую чужой эпидермис разрастается поверх волос — заростают брови, яблочные вкладки, будто сжираются глаза, от чего за подобными операциями надо тщательно следить. И про донорство он слышал, как и про пересадку того же сердца или мозга, что черезвычайно сложны, опасны и почти невыполнимы, но возможны. Но тут не то что пересадка органов, тут полное их сшивание. Три человека, три сердца, три желудка, еще куча других парных органов были сшиты воедино, а к ним было добавлено сердце жирафа? А может и длинная кишка, селезенка? А может все еще хуже? Вдруг вместо сшивания органов троим удалили их полностью, а все внутренности животного оставили для одного функционирующего тела? Он прикладывает ладонь к губам, сдерживая рвотный рефлекс, что с каждой попыткой стараться не думать об этом все равно неосознанно проецирует картину перед глазами. (У): Вам тут явно лучше не оставаться надолго, если кто-то вас поймает, то с вами сделают то же самое... Может что еще хуже. (Д-т): Мы, кхм-.. Сами не хотим здесь оставаться. (У): В конце этого коридора, если повернуть направо, есть незапечатанное окно. На нем нет москитной сетки. Рядом с ним пожарная лестница.. (Д-т): Подожди. А ты-.. Откуда знаешь? (А): Какая разница уже? Пошли быстрее- (Д-т): Ну уж нет, подожди. Друг, ты прости, конечно, но ты не выглядишь так, словно метр пройти можешь. Джаст скидывает руку Альфедова с плеча, что хотел его дернуть на себя в сторону выхода. Серые глаза осматривают тонны складок на животе Уборщика. (Д-т): Ты не сказал откуда нас знаешь, что это за место, кто с вами все это делает. (У): Джаст, я-я- (Д-т): Откуда ты знаешь, что Санчез не за дверью, почему нам вообще помогаешь. (А): То есть, когда я спрашивал подобное — на это было похуй!? (Д-т): Альфедов, погоди. Вы были в списке работников. (У): Я- (Д-т): И кто такой Санчез? В кабинете повисло неловкое, густое молчание, такое, в котором каждый звук — даже биение собственного сердца — казался оглушительным. Джаст, казалось, впился взглядом в Уборщика, будто пытаясь прожечь в нем дыру, выбить признание. Его поза была вызовом, утверждением права на вопросы, на ответы. Но тот лишь виновато опустил свои болотные глаза, которые, казалось, вот-вот наполнятся слезами. Они мутно блестели, отражая скудный свет, но губы оставались плотно сжатыми. Он молчал, погруженный в свою неподвижность, в свою тень. Альфедов стоял рядом, ощущая себя лишним. Слова застряли где-то в горле, отчаявшись пробиться наружу. Желание что-то сказать, высказать свое смятение, свое раздражение, свою усталость — все это испарилось. Его проигнорировали. Весь их предыдущий опыт, все их попытки понять, что происходит, оказались незначимыми. Он понял, что и этот разговор, если он вообще состоится, будет пустым, безрезультатным. Сейчас ему было важно только одно: выбраться отсюда. Пусть с этим разбираются те, кто предназначен для таких странных, тревожных дел. Отставить расследование. Пусть этим занимаются полиция, СМИ, частные сыщики — кто угодно, только не они. Каким бы ни был великим интерес, какой бы ни была притягательной тайна, инстинкт самосохранения брал верх. Он хотел уйти. Именно в этот момент, когда желание бежать стало почти осязаемым, взгляд Альфедова скользнул по окружающему пространству. Это не кабинет. Это было нечто иное. Просторное помещение, не такое уж и маленькое, с кафельными стенами, с блестящим полом. Санузел. Большой, явно очень большой, с раковинами, кабинками и мусорными корзинами по углам. На стене, чуть под углом, там, откуда только что выглядывал Уборщик, виднелась та самая керамическая подложка. Белая, с легкой выпуклостью, явно часть какого-то пано или держателя. Эта деталь, такая обычная, казалось, совершенно не вязалась с картиной, которую рисовало его воображение, когда он думал о кабинете. И это осознание — что они стояли не в захламленной комнате, а в изысканном, хоть и жутком, санузле, — добавило новый слой иррационального и тревожного к уже существующему хаосу. Под Уборщиком меховой, точно из шубы, ковер, словно постеленный для кого-то пса. А рядом обширный тазик, в измазанном чем-то густом и бордовом. С его края свисали тонкие полоски синеватых ниток. Что-то подсказывало, что это вены, а бордовый цвет далеко не гранатовый сок. Валяющаяся берцовая кость рядом лишь подтверждает этот факт. Стало еще хуже, по коже пробежались с новой волной мурашки, а мандраж пощекотал все чувства внутри. (У): В-вам правда лучше уйти сейчас.. Я уверен вы узнаете... Просто... Просто, пожалуйста, бегите..

***

Мороз обжигал обнаженную кожу. Сухой, пронизывающий холод, от которого, казалось, вот-вот затрещат кости, если слишком долго стоять на месте. Было не просто холодно, было северно-тлеюще. Альфедов не чувствовал ветра, все произошедшее окутало тело шоком и адреналином, отчего не бросало ни в жар ни в холод. Ночь была сплошной непроницаемой тьмой, поглотившей весь бульвар. Ставни на витринах магазинов были плотно закрыты и каждая запертая дверь словно осуждала их за то, что они не смогли привлечь покупателей. В воздухе пахло выхлопными газами и жареными орехами с какой-то давно забытой рождественской ярмарки. А может, это просто его воображение сыграло с ним злую шутку. Они с Джастом шли дальше, под их ботинками хрустел обледеневший тротуар. Между ними повисла тишина, более густая и удушающая, чем холод. Это была не уютная тишина, не дружеское молчание, порожденное взаимопониманием. Это была тишина невысказанных обвинений, намеков на недовольства, которые так и не были озвучены. В голове у Альфедова царила странная пустота, словно в огромном зале с эхом, куда осмеливались проникать лишь едва различимые мысли. Он подозревал, что Джаст чувствует то же самое. Оцепеневший. И вдруг — вспышка. Краткий, неземной зеленый свет в окне чего-то похожего на часовую мастерскую. Он привлек внимание блондина — неожиданный всплеск цвета в монохромном пейзаже. Внутри на стене висели единственные старинные часы. Зеленый свет мягко пульсировал из окна, освещая его лица нервирующим, театральным светом. Джаст поворачивается к нему, перестав слышать приевшиеся слуху шорохи чужих шагов. Он смотрел на него пустым, жалеющим взглядом, полным усталости и бездной тусклости. Альфедов смотрел так же. Они пережили достаточно, но наверняка это еще не конец. Надо найти Диамкея, Секби и Обсидиана, потом еще и Модди искать. Попытаться выбраться из этого ада. Хотя бы дожить до утра. Блс, Клайд, некие Кэтрин и Ники.. Даже думать не хочется что с ними. (А): Через час новый год. Он говорит это не шепотом, что уже стал созвучен с его тоном. Спокойно оглашает это на всю улицу, словно не боясь, что за ними кто-то придет. Тон безвыходности отражается эхом по всем зданиям, сливаясь с ветром, бегающим под ногами. Джаст молчит. Он переводит взгляд с Альфедова на мигающие цифры, что светятся в витрине. На них виднеется 23:01. Меньше, чем через час новый год. Праздник, что всегда был предвещанием чистого, нового листа в жизни каждого. В голове парня проносится вопрос: "А мы успеем?". Альфедов смотрит под свои ноги, что только сейчас начали гудеть от бега за весь день. "А мы доживем?"