Грёбаный эмо-бой

Ты выглядишь так, будто звёзды на небе,

Но знай, что я так не дружу с головой.

С тобой на край света, верёвку на шею,

Куда, блять, угодно, лишь только с тобой.

© Автостопом по фазе сна. «Ты улыбаешься».

·:*¨༺ ♱✮♱ ༻¨*:·

      Фонарь, жёлтым светом с переменным успехом, то и дело мигая, освещал улицу и привлекал к своей лампочке стайку хлопочущих крыльями мотыльков. Ветер, прохладный и пахнущий летней ночью, шевелил старые, приклеенные, но норовящие вот-вот оторваться, к бетонному столбу брошюры и рукописные объявления. Людей на улице почти не было, не считая редких, прощающихся с летом школьников и студентов. Одинокий, хмурой наружности юноша в повидавшем уже пару сезонов костюме адидас сидел на невысокой алюминиевой ограде клубы у подъезда типичной для провинции СНГ, девятиэтажки, выпуская в мягкую ночную мглу струйку дыма. Тонкий запах цветущего неподалёку жасмина смешивался с химозным, дешёвым ароматизатором арбуза полюбившейся красной филки. Из динамика старенькой нокии зачитывал свои текста Децл, и парень едва заметно покачивал головой в такт биту. Влад. Так его звали. По паспорту: Череватый Владислав Витальевич. На районе — просто Чёрт. Погоняло, конечно, поначалу казалось обидным, но сейчас привычным стало, роднее собственного имени почти что. Ему дали его давно, лет в одиннадцать, когда он ещё пацаном был и любил на кладбище местное заскочить да сторожа тамошнего, вечно синего, пугать. То в окна камнями швыряясь, то воя из-за какой-то могилы. Дошло всё до того, что дед Вася, так звали охранника, рассказывал всем потом, что чёрт настоящий по погосту гуляет. Так кличка и прицепилась. А он уже и не против. С тех пор много времени прошло. Ему уже двадцатник, и он не пугает местную синеботу завываниями околопохоронными, а вполне себе делом занимается — в этом году закончил третий курс ПТУ на автомеханика. А сейчас уже и лето заканчивалось. Оно готовилось постепенно смениться горящим опавшими листьями сентябрём. С приходом которого начнётся новая пиздопляска: четвёртый курс осточертевшей шараги, производственная практика в каком-нибудь ангаре, по уши в машинном масле, и совокупление собственного мозга вопросом: «А что делать дальше?». Вопрос, конечно, извечный, порой даже доказывающий, что чего-то он всё-таки стоит, но сейчас не слишком желанный. Не время себе голову этим ебать. Это — последнее лето, когда ещё мячик можно на коробке пинать, а после с пацанами на речку на раздолбаной жиге катить. Последние деньки уходящей юности, так сказать, которые хочется прожить без лишнего нервяка. По этой же причине домой идти не хотелось. Да и не мог Влад, в общем-то, своё новое жильё считать домом. Душок застоявшегося мусора, алкоголя и тошнотворного отчимовского одеколона буквально выкуривали за дверь. В помещении сразу начинала гудеть голова. А вдобавок, ощутившая себя на несколько десятков лет моложе матушка, часто устраивала с мужем ночные любовные марафоны, не давая спать не только сыну, а всему этажу. Он не из неженок, но слушать, как его собственная мать развлекается на синем глазу, совершенно позабыв о том, что в квартире поселился ещё один, новый жилец — сказать без лишнего пафоса — полный пиздец. Это омерзение, пробирающее до кончиков пальцев, смешивающееся с искренним недоумением: как эта женщина могла быть его матерью? Как она вообще могла стать матерью? Родиться с хорошим здоровьем и аппетитом, с приличным весом было счастьем для того, чья матушка любила приложиться к стакану на ранних сроках, не зная о положении. Но вот жить в кошмарной бетонной панельке с видом на мусорные баки, содержимое которых вечно вываливалось на асфальт и разметалось ветром, животными и птицами, уже не было таким уж счастьем. С малых лет ни в чём неповиный мальчишка видел косые взгляды соседей, которые осуждающе качали головой, понося семью Череватый на все лады. Чувство жгучего стыда он научился различать ещё совсем ребёнком, особенно когда бабки у подъезда тыкали в него пальцем, именуя его алкашёвым отродьем и пророча такую же судьбу, как и у его родителей. Хотя, по правде говоря, Влад тогда не совсем понимал, что именно это значит. Да и сказать, что его детство было уж совершенно несчастным — он не мог, даже сейчас. Оно было неплохим, но лишь с тем учётом, что оно всё-таки было детством. Лет до пяти примерно. Тогда ещё отец был жив, мама молода и красива, вечно в своём халате в мелкий горошек. Пусть частенько выпившая, в большинстве своём она была доброй, и тогда ещё будучи мальчишкой, его это веселило. Но потом всё скоропостижно сменилось. Отец погиб на работе, сорвался со строящейся высотки. Уже немного осознающий происходящее, но не совсем способный всю глубину и суть, мальчик видел, как всё меняется, рушится. Он помнил, как красота матери сменилась вымученным, вечно скорбящим выражением. Её любимый, раньше идеально выглаженный халат теперь всегда был в каких-то неприятных сальных пятнах, а в квартире с того момента вместо запаха дома витал запах крепкого, самодельного спирта и пота маминых друзей. А потом появился он. Дядя Валера. Так представила этого высокого мужчину мама. Паренёк смотрел на него, не улыбаясь, словно оценивая. Седоватый, крупный, одетый в спортивный костюм, он не был похож ни на папу, ни на тех маминых товарищей, которые пугали одним своим видом. Он улыбался закрыто, смотрел добрым, примирительным взглядом. Работал охранником в местячковом клубе, возвращаясь домой рано утром и иногда принося угощения или игрушки пасынку и цветы новой жене. А потом всё снова изменилось. В этот раз без какой-либо заметной причины, словно какой-то злой волшебник топнул костяной ногой, и мир вокруг посерел. Влад вдруг стал обузой. Он помнил, как мама впервые накричала и ударила его. Впервые он услышал в свой адрес незнакомое, но очень обидное слово. Он смотрел в глаза, полные ярости и ненависти, ещё не понимая этих сложных чувств. Он смотрел на маму, не узнавая. Его оплошность была мизерной — опрокинутый фужер с вином. Такая мелочь, казалось, но потянувшая за собой пропасть длиною в целую жизнь после. Но тогда маленький Владислав ещё не знал об этом. Но испытал первую в жизни боль. Первый удар. Он держался за левую ягодицу, жалобно всхлипывая, стоя лицом в угол и безропотно принимая новое ощущение, в надежде, что это не панацея и найдётся тот, кто больше не допустит этой боли. Но, к огромному сожалению, вернувшийся утром отчим выслушал пасынка не очень внимательно, похлопал по плечу, вручил очередной подарочек и ушёл спать. Это было первое напоминание о том, что всем вокруг плевать. Всем… Кроме Агафьи Серафимовны, любимой бабушки, к которой водила мама. Она жила через несколько домов от них и ничем не отличалась от собирательного образа бабушек: немного усохшая; с седыми, собранными крабиком волосами; в лёгкой тёмно-зелёной кофте с длинным рукавом; тёмной прямой юбке и в тапочках в мелкий цветочек, она была воплощением добра и света. Она любила внука больше всего на свете и радостно принимала у себя, откармливая сытными блюдами. В её небольшой квартирке комната, приготовленная для Влада, выглядела опрятно, немного старомодно, но с удобным диваном, зеркальным трюмо и большим письменным столом. Провести у бабушки несколько дней было чем-то сродни отдыха на природе. Мальчишка радовался этим визитам, и в свои шесть даже старался помогать Агафье Серафимовне. Ему нравилось ходить с ней на базар воскресным утром, потому что бабуля всегда покупала ему вкусную, ещё тёплую булочку с маком или с сахаром, ту, что в форме сердечка. Ещё он любил смотреть, как старушка готовила. Запах её фирменного супа разлетался далеко за пределы скромной квартирки. Влад всегда улавливал его, выходя из лифта, отпускал мамину руку и мчался к двери, уже не закрытой на замок. Но однажды очередной визит затянулся. Парнишка помнил, как энтузиазм от пребывания в гостях угасал. Мама не приходила и не звонила. Дядя Валера, которого он так и не научился называть папой, тоже не вспоминал о пасынке. Бабушка обрывала телефоны ежедневно и непутёвым родителям, и соседям. Но одни не отвечали, а вторые ничего толком не знали. Через неделю она сама повела мальчика домой, но то, что ждало за дверью с полинялой, грязной, ободранной у краёв дерматиновой обивкой, повергло старушку в шок: уйма пустых бутылок, вонь перегара, гора грязной посуды и дочь, больше не похожая на человека. Владик жался к бабушке, смотря уже не на мать, а на совершенно незнакомую, осунувшуюся женщину без дневного макияжа, с засаленными, собранными в пучок волосами, в провонявшей никотином и потом одежде и с синяками под глазами. Карикатура на человека. Пугающая, отталкивающая, противная. Но слишком реальная, въедающаяся в сознание настолько, что запомнилась на целые годы жизни. Выглянувший из спальни отчим, в одних спортивках, покрытых пятнами и с дыркой от сигареты, заспанный, со следами подушки на лице, вяло кивнул тёще и вовсе не обратил внимания на мальчика, которому ещё недавно приносил подарки, покупая одобрение ребёнка. В тот же день Агафья Серафимовна со скандалом, отчитав взрослых, собрала вещи внука, оставшуюся мизерную часть денег от тех, что выплатили за потерю кормильца, и увела Влада обратно, громко захлопнув дверь и не обратив внимания на высунувшихся из-за двери соседей, уже готовых разносить новые сплетни. С того момента он так и остался с ней. В тесной, но уютной квартирке, захаживая в отчий дом редко, по крайней необходимости: когда бабушкиной пенсии не хватало на дорогостоящие лекарства или раз в три года пять хризантем матери на день рождения принести, чтобы Агафью Серафимовну не разочаровывать под старость лет, сохранять видимость того, что семья, хоть и хрупкая, как старая кофейная чайка, с отколовшимися краями, но всё-таки ещё существует. Он взрослел и набирался опыта уже там, вдали от вечных запоев родителей и дурной славы их квартиры. Не сказать, что жизнь с пожилой бабушкой — была пределом его мечтаний, нет. Но, она была хорошей, спокойной. Была. Ровно до того момента, как Агафья Серафимовна в один из дней не попала в больницу с инфарктом, где, в скором времени, скончалась. Дальше всё было, как в тумане: похороны, оглашение завещания, отписанная ему квартира, какой-то до одури идиотский закон, что вступление в наследство стоит кругленькую сумму, так как он не является прямым родственником — не ребёнком, а всего-навсего внуком. Суммы в несколько процентов от стоимости доставшейся ему квартиры, у него, конечно же, не нашлось. Это ещё хорошо, что бабуля откладывала с каждой пенсии на собственные похороны, а то бы вообще почку пришлось бы продавать или закладки кидать идти, не меньше. Он буквально чудом втиснулся в бюджет самой скромной поминальной церемонии, что уже само по себе хорошо: проводил Агафью Серафимовну в последний путь достойно, не ударил в грязь лицом, но квартирный вопрос оставался открытым по сей день. Фактически, он уже являлся собственником, осталось только получить дорогостоящую бумажку и внести её в какой-то там реестр. Звучало всё легко и просто: заходи, живи, копи лавэ и не парься. Но, конечно же, не стоит игнорировать общеизвестный факт: законы в их стране писал законченный кретин. И без этой справки и повторной постановки квартиры на учёт по всем правилам, новый хозяин, конечно, может там жить хоть с самого первого дня, вот только необходимые в современном мире блага цивилизации ему будут недоступны. Коммуналка просто не будет приходить на его имя, потому что по документам квартира всё ещё является собственностью покойника. Хочешь жить с чуть тёплыми батареями и не трястись от холода, хочешь умываться не из колонки на улице, а из проржавевшего, но своего крана — плати соточку, и дело в шляпе. Но такие деньги не достаются из кармана, тем более у обычного студента, вшивенького технаря. Поэтому он здесь, у падика некогда родного дома. Нравится, не нравится — выбирать пока не приходилось. Не на улице, и на том спасибо. Череватый сделал последнюю, тугую затяжку и откинул бычок щелчком пальцев. Маленький огонёк сделал сальто в воздухе и потух, ударившись об асфальт. Он покрутил мобильник в руках, выключая уже долбивший по мозгам рэп и уже был готов отправиться в ненавистную квартиру, как вдруг где-то очень близко послышались шаги. Он едва заметно напрягся, но с места не сдвинулся. Вслед за звуком шаркающей по дороге подошвы, не заставив себя долго ждать, из темноты выступила фигура: высокий, худощавый, с иссиня-чёрными волосами, с редкими красными прядями на начёсанной, облитой лаком чёлке, хаотично спадающей на лицо. Тёмные, узкие, с прорезями на бёдрах и коленях джинсы с громоздким ремнём, спадающим на одну сторону. Тонкая, сетчатая водолазка на голое тело, поверх которой была небрежно накинута косуха, потрёпанные конвера и белое, практически неживое, словно выбеленное мелом, лицо. И только из-под копны волос сверкали медовые, обильно подведённые подводкой глаза, выдавая, что перед ним живой человек, а не эпатажный манекен. Губы Влада медленно растянулись в широкой, ехидной улыбке, чтобы в следующую секунду сложиться в трубочку и пронзить ночную тишину громким свистом. — Оп-а-а-а, — протянул он, неспешно, с грацией хищника, заприметившего добычу, спрыгивая с забора. — Чикуля, мама не рассказывала тебе, шо по ночам лучше дома сидеть, а то пристанет какой-нибудь бандит и чёлку твою пидорскую срежет? Янтарно-карие глаза проходящего мимо парня сузились, а сам он медленно, даже лениво обернулся на звук, останавливаясь. — Ты это мне? — без особого интереса, с лёгкой хрипотцой в голосе, спросил тот. — А кому ж ещё? — усмехнулся Чёрт, делая шаг навстречу. — Или ты здесь видишь ещё кого-то, у кого чёлка, как у петуха, всё никак не ляжет? Брюнет запустил тонкие пальцы в копну волос, взбивая и откидывая чёлку на бок. Свет фонаря осветил его бледное лицо: острые, чётко выделяющиеся скулы, пухлые, слегка приоткрытые губы и колечко пирсинга на нижней, сбоку. Долбаный эмо, каких развелось в последнее время пруд пруди. По крайней мере, тот действительно выглядел как типичный представитель субкультуры бесполых нытиков, однако в его взгляде не читалось и толики страха, когда он будничным тоном произнёс: — Ну, одного петуха я точно вижу. Череватый на этот выпад среагировал мгновенно. Засунув мобильник в карман треников, он в два шага преодолел расстояние между ними и, комкая чужую одежду в кулак, притянул эмо-боя за грудки. Секунда — глаза в глаза. Разрисованный похлеще, чем шлюхи на Тамбовке. С нахальным взглядом, он был искрой, поджигающей фитиль. Он не любил таких смазливых пидорков. А по-сучьи беспородных, считающих себя выше других на целую голову, смазливых пидорков ненавидел до последней клетки в своём теле. — Слышь, ты шо такой борзый-то? — прорычал он, встряхивая парня. В нос ударил аромат чужого парфюма. Влад не думал, что этот человек может ещё сильнее походить на бабу, но, улавливая слишком явный шлейф чего-то древесного, с нотками табака и кожи, и явно неприлично, просто вопиюще дорогого, осознал, что ещё как может. В его понимании все эти хуйни типа духов, кремов для морды и прочего — гомосятина ебаная. Нормальный пацан аксом набрызгался и пошёл, а этот выделывается, думает, что крутой, а на деле — ходит, как обсос какой-то. Уебать бы ему раз, чтоб мозги на место встали. И он уже собирался это сделать, как вдруг: — Руки убрал, — всё тем же хрипловатым голосом прошипел брюнет. Бархатистый баритон вибрацией прошёл по телу Чёрта. Мягкими иглами вгонялся под кожу. Он на мгновение замер, прислушиваясь к ощущениям, но это странное покалывание испарилось так же быстро, как и появилось. Он уже хотел забить на это, хотел прописать под рёбра, как вдруг ощутил, как тонкие и длинные пальцы надавили ему на грудь, мягко, но настойчиво толкая его назад. — Отпусти меня, — вновь повторил тот, и в его голосе появилась стальная нотка. В ту же секунду Череватый почувствовал, как его хватка ослабла, а по телу вновь пробежали мурашки. Он растерянно моргнул, пытаясь прийти в норму, но в это время парнишка уже отшатнулся, брезгливо поправляя одежду. А он мог только смотреть на него, не понимая, что произошло. На секунду он почувствовал себя слабым, почти беспомощным. И этой секунды вполне хватило, чтобы вывести его из равновесия. Что с ним сегодня за хрень? Он с силой сжал кулаки, чувствуя, как напрягаются мышцы. Надо было прийти в себя. Быстро. Но он чувствовал себя взвинченным, как никогда. Ему хотелось втащить по размалёванной морде. Хотелось, втащить куда угодно, но в одно мгновение его собственный кулак, словно стал стальным, неподъёмно тяжёлым, и только мог висеть на опущенной руке мёртвым грузом. Да что за хуйня? Ноги не двигались, руки не поднимались, а колени едва ощутимо вздрагивали. Это было смутно похоже на страх. И было несусветной чушью. Его же не могло на полном серьёзе испугать это? Да его даже человеком с трудом можно назвать — глист с ногами. Но почему тогда он не может сдвинуться с места? Почему секунды тянутся, а он всё не может найти в себе силы хоть что-то сделать? Но он должен. Должен хотя бы что-то сказать, чтобы не выставить себя посмешищем окончательно. Увидь его сейчас пацаны — запиздили бы за такую хуйню. — Ходи, блять, и оглядывайся, клоун, — наконец бросил он, мысленно радуясь, что хотя бы его голос не дрогнул. Эмо-бой лишь молча кивнул, а его взгляд всё ещё был прикован к лицу Чёрта. С лёгким прищуром и долей интереса он рассматривал его с пару секунд, а потом, так же внезапно, как и появился, он быстро обогнул парня и проскочил в подъезд. В подъезд, в котором жил сам Влад. Ну и шелупонь же здесь обитает. Неудивительно, что ему здесь с самого первого дня всё казалось невыносимым. Внутри, вместе с этими размышлениями, бурлила ярость. На этот злоебучий дом и его обшарпанный подъезд. На ряженого, наглого гомика и на самого себя. Он искренне не мог понять, какого лешего в моменте так потерялся. Он посмотрел на свои руки, потом на то место, где только что стоял парнишка. Ничего. Абсолютно ничего. Только полное замешательство: в любой другой раз он бы обрил бы того налысо и запинал прямо на том же месте, но в этот раз какого-то хуя не смог. Он шумно втянул носом воздух и вместе с ним — не успевший рассеяться аромат чужого парфюма, смешавшийся с запахом его собственных любимых сигарет. И что-то в этом смешении казалось ему особенно неправильным. Он тихо выругался себе под нос, оставляя в голове пометку: в следующий раз раскрасить тому табло так, что мать родная не узнает. Череватый, недолго потоптавшись на месте, всё же заставил себя поспешить в место, которое сейчас являлось его домом. В квартиру, где он просто спал. Уже поднимаясь по лестнице, упрямо игнорируя ужасно скрипучий и стрёмный лифт, который словно через все девять кругов ада протаскивает, а не девять этажей, он инстинктивно вертел головой. Оцепенение постепенно начало сходить на нет, и подсознательное желание увидеть этого петушару ещё раз и всё-таки втащить разок, чтобы не пиздел больно много, долбило подкорку. Вдобавок ко всему, под прилично стоптанными серыми адиками-самбами захрустела шелуха от семечек, мерзко так, тошнотворно. Он закатил глаза, ругаясь уже на тех, кто насрал и не убрал, мысленно обещая в следующий раз заставить их жрать всё дерьмо прямо с бетонных ступеней и, брезгливо встряхивая ногой, припустил вверх ещё быстрее. И уже оказавшись на девятом, у двери с кованым номерком «64», он застопорился, сжимая челюсти. Лучше бы он не спешил так. Прежде чем войти сюда, всегда необходимо время, чтобы морально подготовиться. Даже тут, в общем коридоре, чувствовался давно ставший привычным душок: мерзостно-сладкий запах чего-то сгнившего, уже достаточно давно и за годы успевший въесться в стены, плотные алкогольные нотки и специфический, но знакомый всем — запах грязи. Притон. По факту — это притон. Но что ему остаётся? Это временная мера, на ближайший год — не больше. Он не из привередливых, терпеть умеет. Просто от нервов уже остались одни катушки, совсем без ниток, и пересиливать себя становится всё труднее с каждым разом. Но сегодня у него ещё есть силы наступить себе на горло. Он найдёт их и завтра. И послезавтра тоже. Всегда находил. Главное, только ища эти силы, не потерять самого себя. С этим уже сложнее, но, опять же, от него это никак не зависит. Вдох-выдох. Запустив руку в карман спортивных штанов, он нашарил связку ключей, лениво повертел их на указательном пальце, словно раздумывая, и всё-таки вставил ключ в замочную скважину. Первое, что бросилось в глаза, — три огромных мусорных пакета, забитых так, что они едва завязывались. Второе, что привлекло внимание, — запах пережаренного масла и фарша — мамины фирменные котлеты. Когда-то она превосходно их готовила. Запах домашней еды вызывал аппетит, как и сам вид изделий. Сейчас же Влад знал: это было то пересоленное, то перепечённое месиво с чёрной корочкой. Гадкое на вид, запах и вкус. Точно такое же, как и всё в этой квартире. — Нашлялся? — послышался хриплый голос матери. — Опять бухал? Молчание. Такое же, как и всегда. Тяжёлое, с проглоченными глубоко словами. Хотелось сказать многое, по-детски кричать, топать ногами и умолять родительницу увидеть, во что та себя превратила. Но он этого не делал, потому что знал — это не даст ровным счётом ничего. Да и была ли она ему родителем? Теперь — разве что только биологически. С момента возвращения Череватый чувствовал себя больше квартирантом, чем сыном этой женщины. За годы жизни с бабушкой он так отвык от этих людей, что сейчас едва узнавал в маме ту самую, что баюкала его в кроватке, напевая колыбельную ещё из своего далёкого детства. Она давно уже не была той цветущей, счастливой женщиной, став лишь бледной тенью, слегка походившей внешне на ту маму, которая держала его на руках на старых фотографиях. Когда-то они были семьёй. Когда-то, но точно не сейчас. — Чё, нажрался до той степени, что язык не ворочает? — Юлия Германовна выглянула из-за угла с бигудями на голове, в полинявшем халате и с сигаретой зажатой между пальцами. — Отъебись, ма, — цокнул Влад, морща нос. Сейчас последнее, что ему нужно было — это конфликт. Внутри всё ещё горело изжогой раздражение от короткого диалога с тем челкастым пидором. Он ощущал себя какой-то размазнёй, подобной той, которую сам же постоянно шугал. И это было — дерьмовое чувство. А женщина, словно нарывалась на то, чтобы это дерьмо, накопившееся внутри и готовое гейзером прорваться в любой момент, он вылил прямо на неё: — Ты работать собираешься? — не унималась та. — Моя мать тебе квартиру отписала, ты у нас теперь барин. Что ж ты не в своих хоромах? Припёрся весь такой важный, а на деле живёшь тут на наших хлебах. — Шо ты сейчас хочешь услышать, ма? — парень обернулся резко, заставив мать замереть. — Тебя жаба давит, шо не тебе хату завещали? Эту угробила, так теперь и ту надо? И кстати, — его голос стал более едким, — какие такие «наши хлеба»? Ты ж сама у дяди Валеры на подсосе. Ты за последние лет десять хоть день проработала? Женщина едва не захлебнулась от возмущения. Сделав глубокую затяжку, она закашлялась, прикладывая руку к груди, и Владу повезло выцепить идеальный момент, чтобы слиться, не дожидаясь скандала. Он лишь фыркнул, проходя мимо матери и громко, картинно хлопнув дверью комнаты — когда-то своей детской, теперь… просто комнаты, в которой он изредка ночевал. Убранство было скромным: старый диван, перетащенный из гостиной и теперь заменяющий кровать; стол, старый и тяжёлый, с облупившимся местами лаком и в прожжённых сигаретами дырочках, который он и не использовал никогда по прямому назначению, а только забирался на него, приоткрывая окно и курил в форточку; бежевые, практически больничные стены, с редкими, вырезанными из журналов постерами с «ФИФА» и «Формулой-1». И единственное, что добавляло красок в это царство серости и депрессии — растянувшаяся над диваном неоновая вывеска-гирлянда, гласившая: «Всегда в ахуе». Дословное описание того, как он чувствовал себя последние несколько месяцев. Сказать, что Череватый рад был вернуться сюда, разумеется, нельзя. Но и остаться жить в квартире бабушки он не мог: без минимальных жилищных условий и финансов, чтобы эти условия появились. Стипендии не хватало совсем. Блядские копейки сразу уходили на сигареты и запасы лапши быстрого приготовления, которой он питался на каждодневной основе. Дёшево и сердито. Он, конечно же, искал работу, но студент, совершенно без опыта, не нужен был нигде. Поиски он не прекращал по сей день, но понимание того, что даже найдя работу, накопление денег на госпошлину, может растянуться на целые месяцы — не сильно радовало. Хотелось свалить отсюда как можно скорее, но он, всё-таки не дурак — понимал, что даже с пьяной мамашей и её придурком-мужем, лучше, чем в не отапливаемом помещении, без воды и света. Поэтому, пока что так: в затхлой квартирке, без средств существования и уверенности в завтрашнем дне. Но хотя бы с пачкой любимых папирос в кармане и какой-никакой надеждой на то, что однажды он вырвется из этой серости, и всё у него будет. Просто не сейчас. Но когда-нибудь. С этой мыслью, он стащил с себя спортивный костюм, кидая тот на обветшалое кресло, и завалился на диван, жалобно скрипнувший под его немалым весом. Мать бухтела за стеной, и её возмущение утопало в шипении раскалённого масла. За окном где-то проехала машина, и рёв мотора резанул по тишине августовской ночи. Эти звуки смешивались в одноголосое жужжание, а раздражение сменялось лёгкой усталостью. На самом деле, если бы не вечерний эксцесс, этот день можно было бы полноправно считать, если ни хорошим, то хотя бы — неплохим уж точно: прогулка с пацанами по району, баночка пива на стадике, жизненные текста из динамиков и вид на окрашенное в пурпурный небо. Этот день так или иначе отпечатался в памяти. Он отпечатался внутри, пропитал тело насквозь. Потому что это был день его юности. И второго такого уже никогда не будет.