Грёбаный эмо-бой

      Тонкие, длинные пальцы с чёрным, местами облупившимся лаком на ногтях обхватывали фильтр тонкой сигареты. Высунувшись туловищем из окна первого этажа, Илья Ларионов неспешно затягивался яблочным Киссом, прислонившись лбом к оконной раме. Хаотично уложенные тёмные пряди волос трепал утренний ветерок. Светлело. Медленно, словно нехотя, поднималось солнце, окрашивая небо в нежные, едва заметные оттенки розового и оранжевого. Это было почти красиво. Он выдохнул струйку дыма, наблюдая, как тот закручивался в причудливые узоры, рассеиваясь. За спиной послышались медленные, тяжёлые шаги, и в следующую секунду чьи-то руки опустились на его бока. Чужие губы прошлись по шее, вынуждая откинуть голову назад, предоставляя больше пространства. Сигарета тлела, пепел сыпался на подоконник, а пальцы нервно сжимали фильтр. Дыхание становилось всё более ощутимым, горячим, распаляющим, а руки, обхватившие его, вызывали странную смесь отторжения и странного, почти болезненного отклика в собственном теле. Нужды. Нужды отдать себя в эти руки, передать контроль над собственным телом другому человеку, забыться. Нужды знать, что кто-то желает тебя так же сильно, как ты хочешь, чтобы желали тебя. Нужды быть кому-то нужным. Потому что самому себе ты уже абсолютно не нужен. Но и этот кто-то не нужен тебе. Нужно лишь быть нужным. Очень странная штука. Странная, но до жути жизненная. — Ты же знаешь, что я не отвечу тебе взаимностью? — произнёс Илья, не отрывая взгляда от бледнеющего неба, но голос его прозвучал глухо, почти беззвучно. — Это просто секс, не больше. — Я и не прошу большего, — ответил таким же тихим, низким голосом тот, кто стоял позади. — Уже нет. Губы снова коснулись шеи, теперь более уверенно, прикусывая и оттягивая мягкую кожу, находя впадинку за ухом и бегло её целуя. Сигарета догорела, обжигая пальцы. Парень инстинктивно выронил её. Ноги вздрогнули, подкосившись, и туловище инстинктивно прижалось к подоконнику. Тазовые косточки упёрлись в дерево ощутимо, практически больно. Но он совершенно этому не возражал, лишь спина инстинктивно прогнулась, когда ледяные пальцы проникли под свободную футболку, проходясь по рёбрам и едва ощутимо задевая соски. — Эй, тише, — снова позвал голос. — У тебя первый этаж всё-таки. Бабки и так крестятся, когда тебя у подъезда видят, давай не будем их шокировать. Идём в постель. Да, в постель. Заткнув всё насущное поглубже, извиваться на простыне. Заставлять себя хоть что-то чувствовать. Заставлять прожить каждую секунду этой сладкой истомы, как в последний раз. Надеяться, что это последний раз. Надеяться, что больше не придётся притворяться живым. Ведь он уже мёртв. Мёртв глубоко внутри, и как скоро его внутреннее состояние перерастёт в физическое, окончательное — только вопрос времени. Состояние апатии, полного безразличия к миру, для него на самом деле — хуже смерти. Вот уже пару лет, ещё до массовой популяризации, он позиционирует себя как эмо. Как человек, который живёт эмоциями. Живёт эмоциями… Правильнее сказать: жил. Однажды он проснулся и понял, что больше ничего не чувствует. Всё внутри перегорело, как старая лампочка в подъезде, оставляя после себя вечный мрак. Он не помнит конкретной даты на календаре. Помнит лишь то, что когда потух свет, стояли холода и заморозки с оконных стёкл, будто перекачивали ему вовнутрь, стягивая сердце корочкой льда. Не медленно, не постепенно, а резко, не давая и шанса остановить это заледенение. Он умер тогда, ещё зимой, но продолжал биологически функционировать. Но ему было необходимо чувствовать жизнь каждой клеточкой. Каждому человеку это необходимо, но не у каждого от эмоций зависит буквально всё. У него только так и было, и именно поэтому, с тех пор он пытался существовать эмоциями, искусственно воспроизведёнными. Будь то петь в микрофон, разрывая глотку, нагнать на гопника, занюхнуть пару дорог кокаина или лечь в постель сразу с тремя, позволяя разбирать себя по кусочкам, чтобы этот мимолётный кайф воспринять за что-то настоящее. Он пытался убедить себя принять фальшивку как истину. Пытался до последнего. Даже сейчас он пытался вдохнуть в себя жизнь. И именно поэтому позволил себе быть уложенным на кровать, чувствуя, как привычная прохлада простыней обволакивает его тело. Чужие руки стягивали с него одежду, а губы покрывали мягкими укусами грудь. Он мелко вздрагивал, жмурясь и откидывая назад голову, лишь бы не на мгновение не просочиться в ледяную реальность. Дышать и чувствовать. Даже не удосуживаясь приоткрыть глаза, отвечая партнёру на ласки. Просто находиться в моменте, просто принимать всё, что ему отдают. Возможно, он сейчас ведёт себя, как полное бревно. Возможно. Но ему совершенно нет дела до того, как его полная пассивность может быть интерпретирована, если это помогает льду медленно таять. — Ты со мной? Ответа не последовало. Брюнет лишь сильнее сжал губы, пытаясь подавить едва заметный стон. Он не был с ним. Он лишь позволял ему быть с собой. Это взаимовыручка в некотором роде. Артём, так звали его гостя, был безответно и безбожно в него влюблён. Ему было необходимо находиться рядом, пусть даже и в роли того, кем Илья затыкал пустоту внутри. А ему самому было необходимо коротать холодные ночи в чьих-то объятиях. И как бы неприятно это ни звучало, они оба знали, на что идут: Ларионов прекрасно осознавал, что после каждой такой иллюзорной эмоции лучше не становится, а он только увязает в этой грязи глубже, каждый раз ощущая себя куском дерьма, но не мог перестать пытаться, потому что бороться за жизнь невозможно перестать. А его спутник был готов к тому, что его сердце разобьют в дребезги ещё не раз, но если сейчас ему дозволено касаться, целовать и тонуть в любимых, до боли нужных глазах — оно того стоит. Каждый по своей причине, но так или иначе, они оба были готовы к падению в бездну, что понесёт за собой эта попытка получить желаемое. Но Илья, как никто другой, понимал, что даже если Артём и шагает в эту пропасть добровольно, то лишь из-за него одного. И это знание только ухудшало его общее состояние, давая повод ненавидеть себя ещё больше. Он прекрасно понимал, что умирает сам и тянет за собой другого человека. И хотелось как-то искупить свою вину, прежде чем он столкнёт их обоих. Но собственное тело — единственное, что он мог отдать. Позволить себя вжимать в матрас, доводить до исступления и давать понять, что хотя бы сейчас они друг для друга значат всё. Хотя бы на короткий промежуток времени. И даже если этого не достаточно, Артём будет упиваться даже этими крупицами, потому что не может по-другому. Потому что это — лучше, чем ничего. Его пальцы уже ласкали налившийся кровью член. Для Ларионова такая реакция — чистая физиология. Не любовь. Не страсть. Не чувства. Больная, жгучая истина: он может оставить между ними только желание, пустоту и боль. И каждый из них искал в этой пустоте что-то своё. Искал, но всё никак не находил. Но раз за разом возвращался, надеясь, что сегодня повезёт больше. Не везло ещё никогда. Но никто из них не переставал пытаться. Ладонь на члене двигалась медленно-сладко, задевала мошонку, а пальцы вскользь, игриво проходились по кольцу мышц, заставляя Илью прогибаться в спине и истекать смазкой. Прохладный ветерок обдувал его нагое тело, вызывая пробегающий поток мурашек. Мысли постепенно сменялись приятным расфокусом, а стоны уже не сдерживались, они слетали с губ сбивчиво, просяще. Тонкие пальцы сжимали простыни, а ноги по инерции разводились в коленях ещё шире. — Мой милый эмо, — шептал Артём, проходясь губами по виску и зарываясь носом в копну чёрных волос. Вот оно. Необходимое. Быть чьим-то. Это ощущение, когда твоё тело откликается на ласки, когда боль и удовольствие переплетаются в единый, пьянящий вихрь. Чувствовать, как дрожь пробегает от кончиков пальцев до пяток, как мышцы напрягаются, а дыхание сбивается. Наблюдать, как мир сужается до этой комнаты, до этого момента, до ощущений, которые дарит тот, кому ты до потери сознания нужен. Это было именно то, к чему он стремился. — Хочу… — вырвалось у брюнета. Не просьба. Мольба. — Чего хочешь? — губы бритого, отдалённо напоминающего ни то скинхеда, ни то панка с его бесчисленными татуировками парня нашли бусинку соска, прикусывая ту острыми клыками. Сил у Ильи хватило лишь на глухое, нечленораздельное мычание. Он плавился, медленно, неотвратимо и так желанно. Пальцы, знающие его тело досконально, скользили по линии бёдер, едва ощутимо сжимая и изредка царапая ногтями татуировку остроконечной, графичной звезды, заключённой в несколько таких же звёзд. Чего он действительно хотел, так это, чтобы эти ощущения никогда не заканчивались, чтобы его существование зациклилось в этой точке, когда по телу разливается успокаивающая нега. — Красивый такой, — шептал Артём, целуя колени и изящные икры. — Восхитительный. И только для меня. Всё, что попросишь, будет. Чего ты хочешь, мой эмо-мальчик? Только скажи — всё сделаю. Ларионов почувствовал, как собственная грудь поднялась от глубокого, прерывистого вдоха. Губы плавно перетекли с худощавых ног на туловище, а затем и на руки. Его партнёр безошибочно, будто знал наизусть, очерчивал кончиком языка каждый рубец, каждый шрам, оставленный лезвием бритвы; покрывал поцелуями тонкие запястья, так осторожно и нежно, будто касался драгоценности. Возможно, в его понимании, так оно и было. — Ты такой сильный, милый, — шептал тот. — Нереальный просто. Тебя невозможно не любить. Ты достоин всех сердец мира, брошенных к твоим ногам. Всех. И моё будет первым. Возьми его. Разбей и выбрось. Что хочешь с ним делай: втаптывай в грязь ногами, кромсай на мелкие кусочки, всё что пожелаешь, только скажи, чего ты хочешь? — Я не знаю. Чего угодно. Всего, — хрипел брюнет, задыхаясь. — Блять, Краснов, сделай уже хоть что-нибудь… — Ты знаешь мою фамилию, — с лёгкой грустью усмехнулся Артём. — Я приятно удивлён. Илья зашипел, выгибаясь навстречу. Не хотелось этого трёпа. Хотелось лишь отдать себя в его руки, раствориться в другом человеке. Он был практически готов просить, умолять. Ему было нужно. Нужно всё, что ему сейчас могли предложить. И, словно его не озвученные мольбы действительно были услышаны, скользкие от предэякулянта пальцы скользнули между ягодиц, очерчивая контур дырочки и медленно, на пробу надавили. — Не больно? Брюнет отрицательно качнул головой. Больно было бы, будь он жив. Сейчас он ощущал лишь холод. Но этот холод больше не был ледяным, а стал каким-то тупым, ноющим. Как фантомная боль в ампутированной конечности. Казалось, ещё чуть-чуть, и глыба внутри оттает, надо только прижаться плотнее, губами чужие найти. Прикусить нижнюю, потянув зубами на себя. До маленькой ранки, разливая по языкам металлический привкус. И она действительно таяла, пока он, будто в бреду, приподнимая бёдра, насаживался на чужие фаланги, глубоко, до самых костяшек. И внутри уже практически не ныло. Только на периферии сознания, глуховато поскрипывало что-то, но это чувство, если не стараться намеренно уловить, можно без труда игнорировать. Когда пальцы задели ту самую точку, он уже кричал, почти девичьим визгом. Краснов, услышав это, лишь тихо усмехнулся; его губы влажной дорожкой скользили по острым ключицам, а ладонь снова вернулась на ствол, скользя в унисон с движениями внутри. Фаланги пальцев задевали простату, настолько искусно, что эмо-боя практически разрывало на куски. Ещё один толчок, и он уже дрожал: глаза закатывались, а зубы впивались в собственные губы, неприятно задевая колечко пирсинга, но эту боль он даже не замечал. Внизу живота всё стягивало узлом, его спина выгибалась слишком сильно, практически неестественно. До той степени, что рёбра натягивали кожу. Казалось, что вот-вот и она треснет от натяжения на выступающих, острых костях. И только Артём не позволял этому случиться, плавно целуя впадинку пупка, придавливая своим весом Илью обратно к кровати и ни на секунду не прекращая движений. А брюнет мог только подчиняться нависающему над ним телу, теряя реальность. По всему телу пятнами расползался жар. Его руки скользили по простыням, не находя за что зацепиться, плавно перетекали на собственную шею, сжимая крепко, во всю имевшуюся силу. И в момент, когда дыхание уже практически закончилось, звёзды в глазах сменились разноцветными пятнами, пухлые губы приоткрылись и тело крупно вздрогнуло — нарывающий узел внутри наконец-то прорвался. Белёсые капли оросили впалый живот и грудь. Они блестели на гладкой коже, растекаясь мелкими струйками вниз, с боков. Тело стало тяжёлым и невесомым одновременно. Ларионов медленно приоткрыл глаза, и его губы тут же соприкоснулись с губами партнёра. И это было уже совершенно лишнее. Приятное блаженство резко сменилось отторжением, практически отвращением. — Я не любитель такого, когда… всё уже случилось, — хрипло произнёс он, дрожащей ладонью упираясь в крепкую грудь парня. — Не надо. Тот тут же отстранился, оставив Илью лежать, тяжело дыша, среди смятых простыней. На его лице не появилось ни следа разочарования или обиды. Только какое-то обречённое принятие. Он небрежно разгладил на себе одежду, которую сегодня даже не успел снять, и вновь кинул взгляд на разметавшегося на кровати брюнета. Хмыкнув себе под нос и бегло коснувшись губами тыльной стороны ладони, он осторожно дотронулся до чужой щеки, оставляя, пусть и воздушный, но всё же поцелуй. — Я знаю, — произнёс он, поднимаясь с кровати. — Конечно, знаю. Прости. Закрой за мной, ладно? Ларионов кивнул медленно, ощущая, как по венам, вместо крови, начинает бежать дёготь. Зачем он это делает, если лучше не становится? Он же прекрасно знал, что стоит только дойти до финиша, как он откатится к отправной точке. Точке, где он давно мёртв. И ничем это не изменить, можно лишь временно снять симптомы внутреннего разложения, но стоит только обезболивающему перестать действовать, ему будет хуже в разы. Тогда зачем? На самом деле, он подсознательно понимал, что ему нужно это «хуже». Где-то глубоко внутри ему хочется дойти до той стадии кипения, когда уже совсем не останется никаких надежд вернуться к прежней жизни, и по венам, вдоль, по всем канонам, острым лезвием чиркать, до кровавого фонтана. Ему хочется найти в себе силы умереть, не дожидаясь, пока внутри останется одна гниль. Ему нужно не просто перегореть, он хочет окончательно сломаться. И нет страха разбиться на осколки, совершенно нет. Есть страх эту боль тупую, ноющую, сверлящую под рёбрами из раза в раз проживать. Но сейчас пока что так. Терпеть её, впиваясь ногтями в ладони. На автомате взмокшей от танца тел простынёй с себя семя стереть, небрежно откидывая ту на пол; натянуть первые попавшиеся шмотки; босыми ступнями неприятно по холодному полу прошлёпать, стянув с подоконника пачку сигарет; наспех скользнуть ногами в Конвера и вместе с Красновым в подъезд выскочить. Не размениваясь на прощание, даже на взгляд, запрыгнуть на подоконник, роняя голову на стекло, закурить, выжидая, пока квартира перестанет пахнуть сексом.

·:*¨༺ ♱✮♱ ༻¨*:·

      Ларионов зажал меж губ, кажется, уже третью сигарету. Или четвёртую. Хер знает. Ударная доза никотина лупанула по и без того больной голове, вызывая тошноту и тремор, но не отбивая желание оттянуть возвращение в собственную квартиру. Вот только руки предательски подрагивали, и колёсики розового Крикета никак не хотели поддаваться. — Да сука, — прошипел он, запуская настопиздевшую зажигалку в стену. — Слышь, — резанул по ушам неприятно знакомый бас, — поднял. Срать у себя в хате будешь. Брюнет хохотнул. Высоко, практически истерически. Вот чего ему для полного пиздеца не хватало? Битого ебальника? Восхитительно просто. Жизнь, судя по всему, решила по нему асфальтным катком проехаться прямо так, с начала седьмого утра. Наткнуться на быдлана в Адиках, который зуб точит на всех, кто внешне хоть на каплю от обезьяны отличается, обычно ничем хорошим не заканчивается. А наткнуться на быдлана в Адиках, который точит зуб конкретно на тебя — заканчивается определённо плохо. Хотя, сейчас уже максимально поебать. Если сегодня он будет корчиться от боли, харкаясь кровью — так тому и быть. Это же тоже эмоции. Это сублимация сложной душевной боли в простую, физическую. Даже грех жаловаться. Он медленно повернулся к говорившему и, даже не пытаясь натянуть на лицо маску раскаяния, раздражённо бросил: — Подниму. Иди куда шёл. — Слышь, пидор… Илья склонил голову на бок, едва заметно улыбаясь. Какой-то самоубийственный азарт сейчас играл в нём: желание довести собеседника до белого каления. Быть может, у него мозги от бессонной ночи текут, а может, его мозг даёт разрешение на собственное убийство, хуй его разберёт. Очевидно лишь одно — инстинкт самосохранения у него сейчас отсутствовал совершенно. — Слышу, — фыркнул он. — Я тебя отлично слышу. Сказал же: подниму, хули ещё надо? Доебаться не до кого? И это высказывание, конечно, возымело вполне ожидаемый эффект. Влад недолго думая метнулся к патлатому и, схватив того прямо за крашеную чёлку, стянул с подоконника. Лёгкий, как пушинка, и даже совсем не сопротивляется. А ему только на руку, что петушня знает своё место. Он смял пряди в кулак и те оказались совершенно не такими, как он себе представлял: не жёсткой мочалкой. Наоборот, они были мягкие, приятные на ощупь. В такие волосы хотелось зарываться руками. И эта внезапная мысль не на шутку напугала его. Конечно же, он не собирался никуда зарываться, просто тот так на бабу похож, что уже чепуха всякая в голову лезет. Мужик как должен выглядеть: стрижка под насадку, спортивки, все дела, без этой хуйни гамостятской. А этот… глянуть страшно: штаны на ножках-спичках в шахматном орнаменте, футболка подрезанная, весь живот открывает, татуировка какая-то почти что из трусов выглядывает. Гадость. Череватый скривил губы и резко потянул. Эмо-бой чуть рыпнулся, но не преуспел в своей попытке вырваться, его голова откинулась назад, обнажая бледную шею. — Поглядите-ка, — промурлыкал Чёрт, разглядывая явно свежие, наливающиеся кровью отметены. — Ты у нас ещё и шлюшка, выходит. — Отпусти волосы. Лучше в морду дай. Влад в ответ на это сжал только сильнее. Нет-нет-нет. Дважды на эти грабли он не наступит. Чтоб ещё раз он сдрейфил перед челкастым уёбищем, да не в жизни. Снова рывок, с треском, будто он выдрал клочок угольных прядей. А может, и так. Лучше бы оно было так. Снова глаза в глаза. На этот раз чуть дольше секунды. Сегодня это чудище хоть не разукрашенное, глазами большими, медовыми внимательно смотрит. Вот чёлку сбрить, переодеть — и, может, человек получился бы. Хотя, это вряд ли. Горбатого только могила исправит. — Ну въеби мне уже, — зашипел брюнет. — Только чёлку отпусти, заебусь новую отращивать. Череватый оскалился, обнажая ряд белых зубов, и произнёс: — А я думал, шо шлюхам нравится, когда их за волосы на член, по самые гланды насаживают. Илья ехидно усмехнулся. Скорее всего, то, что он собирается сейчас сказать, выйдет ему боком. Но именно этого он и добивался. Именно на это рассчитывал, когда с наигранной невинностью спросил: — Хочешь попробовать моё горло? — Ублюдок! Всё произошло за какую-то миллисекунду. Ларионова резко куда-то дёрнули, впечатывая головой во что-то твёрдое и холодное. Предположительно, это была обшарпанная подъездная стена. Голова закружилась, зрение расфокусировалось, и он почувствовал, как по лицу разливается что-то тёплое и липкое. Это была кровь. Она хлестала из разбитого носа фонтаном, стекая на губы, попадая в рот и окрашивая ряд зубов в бледно-алый. Переносица пульсировала, а из глаз градом текли слёзы. Но, несмотря на всё это, губы растягивались в широкой, слегка безумной улыбке. Ведь это было то, что нужно. Это было больно. Чертовски больно. Но это было не больнее, чем стылая кровь в венах и медленное отмирание клеток души. Определённо, не больнее. Он бы вытерпел ещё хоть сотню раз головой о стену приложиться, лишь бы только никогда больше не чувствовать того, как леденеет изнутри. Ещё один удар. Он падает. Ладони ударяются о неопрятную, крупитчатую грязь, ту, что частенько на полах, не мытых годами, встречается. Она забивается под ногти, прилипает к вспотевшим ладоням, но всё это неважно. Неважно даже то, что подошва кроссовка прямо под дых бьёт, не раз, не два. Несколько десятков. Не важно. Пока что первостепенной необходимостью является дышать, хватая воздух ртом. Всё тело ноет при любой попытке подняться, но это хорошо, это напоминание: если ему больно, значит, он пока ещё может что-то чувствовать. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем пинки прекратились. Он просто лежал тряпичной куклой, прикрывая голову руками и тихо всхлипывал. Не от страха или боли, нет. Не совсем. От боли, конечно же, но то была лишь физическая реакция. А внутри наконец-то отлегло. Сознание постепенно ускользало, как песок сквозь пальцы. Последнее, что он запомнил, прежде чем окончательно отключиться: как кто-то опустился неподалёку на корточки, небрежно подбирая какую-то вещицу с пола, характерный звук чиркнувших колёсиков зажигалки и знакомый, насмешливый голос, заключивший: — Кстати, работает.