Грёбаный эмо-бой

      Череватый сидел на пассажирском сиденье старенькой, переваренной не один десяток раз жиги и покручивал в пальцах ярко-розовую зажигалку. Отвратительный цвет. Такой же отвратительный, как и человек, которому она принадлежала. В голове вертелся образ: ледяной взгляд янтарных глаз, прорезающийся из-за остро стриженных угольных прядей, а фантомный аромат пафосного парфюма с нотками кедра ударил в нос, наверное, в сотый раз за прошедшие пару дней. — Дерьмо, — пробормотал он, чувствуя, как напряжение в челюсти нарастает. Он абсолютно не понимал, почему не мог выкинуть это навязчивое видение из головы и эту блевотно-розовую зажигалку из рук. И это непонимание зудело под кожей, вгоняя в неплохой такой нервоз. Нога непроизвольно начала подскакивать, то и дело ударяясь в и без того расшатанный бардачок. — Может, уже скажешь, чё с тобой? — не отрывая взгляда от дороги, бросил сероглазый парень. — Выглядишь так, будто тебе в душу насрали. Я уже не знаю, что и думать. Знаю, ты не любишь всё это, но… может, всё-таки поболтаем, так сказать, по душам? Не обязательно мешок с говном всё время в себе носить. Олег. Его звали Олег. Или Олег, будь он неладен, Шепс. Они начали дружить ещё в начальной школе. А если быть точнее — Шепс прилип к Владу, как банный лист, и до сих пор его было не отодрать. А иногда от его общества отделаться хотелось просто невыносимо сильно. Не то чтобы тот был каким-то лохом, с которым дружбу водить — себя не уважать, нет. Совсем нет. Он был ровным пацаном, готовым прийти на выручку, да и какое-никакое уважение на районе заслужил. Но даже при таком раскладе Чёрт частенько сомневался: нужна ли ему вообще эта дружба? Такая, что и вражды не надо. Нет, крысой Олег не был. И, казалось бы, в чём тогда проблема? А проблема была в том, что тот имел какую-то филигранную способность находить самый уязвимый момент, чтобы вклиниться в душу и разворошить там всё к херам. Садизм чистой воды, считал Влад. Но Шепс, в свою очередь, обзывал это «поддержкой» и «заботой», что, по мнению Череватого, ещё более уёбищно, чем проеденная до дыр плешь. Ему не нужна поддержка и забота. Эти сопли с единорогами в придачу друг может оставить для ванилек или гламурных тёлочек, а не ему своими заморочками мозги компостировать. Он плакаться в жилетку, как девчонка не собирался. Но Олег не хотел его даже слушать. Раз за разом лез клешнями в самую душу. И если обычно поводы для такого поведения в большинстве своём надуманы им самим, то сегодня… сегодня определённо с Владом что-то происходило. Он ощущал себя так, будто подошвой кроссовка вляпался в незастывший гудрон, и вроде всё бы ничего — забудь и топай дальше, но обувь прилипала к полу при каждом шаге, напоминая, что он — еблан, который под ноги смотреть не умеет. Только вляпался он, разумеется, совсем не в гудрон. Он снова вспомнил бледную шею с алеющими метками, кривую усмешку на губах и сталь в голове, сменившуюся тихими, болезненными всхлипами. По спине пробежал холодок, и, отгоняя все непрошеные мысли, Череватый злобно зыркнул на водителя и, уставившись в окно, проворчал: — Ничего. Со мной — ничего. — Попизди мне тут. Влад цокнул и закатил глаза, но больше не произнёс ни слова. Ему нечего было сказать. Он и сам не понимал, почему раз за разом возвращается к этой поволоке во взгляде, к телу, распластавшемуся на грязном полу в падике, и баюкает этот образ на подкорке, не имея возможности скомкать и выбросить. Успокаивал он себя тем, что, как древнегреческий спартанец, упивается своей безусловной победой над чёрно-розовым нечто, но, очевидно — это была худшая ложь в его жизни. Победителем он себя не чувствовал. Зато, как его внутренности потрошит невидимый нож — очень даже чувствовал. И не понимал, почему это происходит. Для него — обычное дело: опустить размалёванного чмошника, чтобы знал, что бывает за их эмо-хероту на их районе. Обычное и совершенно естественное, но мимолётное, никогда не оседающее в памяти дольше, чем с пацанами перетереть на пару слов и респект схлопотать. Но в этот, именно в этот ебучий раз всё было по-другому. Он не спешил начинать разговор с Шепсом о минувших событиях, как оно обычно бывает. Наоборот, старался сохранить всё в себе, будто он не по понятиям поступил, а совершил какую-то безусловно опускающую его достоинство до самого основания плинтуса вещь. И пусть на первый взгляд это было абсолютно не так, он не мог отделаться от мысли, что сам что-то упускает. Ту самую причину, почему сейчас всё ощущалось в корне иначе. Он вновь достал зажигалку, и на этот раз, поддавшись какому-то внезапному импульсу, провёл пальцем по её гладкой, холодноватой поверхности и шумно сглотнул. Образ вспыхнул в сознании с новой силой: приоткрытые губы, хриплый стон, вырывающийся из них, когда он сжимал в кулаке иссиня-чёрные пряди волос, и истерзанные внутренности вновь поменялись местами по часовой стрелке и обратно. — Долго ещё? — выдавил он, чтобы хоть чем-то себя отвлечь. Он не хотел позволять себе прокручивать эту пластинку в сотый раз. Не хотел вспоминать и хоть на секунду задумываться о том злосчастном утре, потому что подсознательно боялся додуматься до той степени, что причина этого самого «не так» станет не загадкой, а такой простой и, вероятно, ужасающей истиной. — Почти приехали, — отозвался Шепс. — Минут пять ещё. А если бы движок новый поставил, то и за три бы долетели. Чёрт кивнул, барабаня пальцами по колену. Ему срочно нужно было подумать о чём-то другом. О чём угодно. Но жизнь, словно насмехалась над ним, вращая его личный мир вокруг одной, ненавистной до мозга костей цветовой гаммы. Его реальность словно перестроилась с того самого момента, и он не знал, как всё вернуть на место. — Не будь Саня братом твоим, я б вообще туда не ногой, — презрительно бросил он. — Одна хуйня нефорская там будет. Ему вообще не противно с этими в одной сфере вариться? Олег сжал зубы, не желая этот разговор вновь начинать. Его старший брат занимался организацией концертов для молодых групп в местном баре. А молодые исполнители, в их небольшом городке, как правило, были личности… мягко говоря, неординарные. Эмори всякие, чуть реже панки или готы. И Александр, в силу рода занятий, тоже зачастую в их тусовку попадал. И, понятное дело, с Шепса-младшего не раз за это на районе спрашивали. И в каждый такой момент ему хотелось буквально провалиться сквозь землю. С одной стороны, он любил брата и его драматично-экстравагантную натуру. Тот ведь не просто так начал заниматься арт-просветом их захолустья. Он сам был очень тонким, чувственным человеком, выражающим эмоции зачастую слишком открыто, и ему было жизненно необходимо направлять энергию своих эмоций в правильное русло. Олегу это очень нравилось, ведь Саша всегда казался таким живым и счастливым, даже когда почти двое суток проводил на одном лишь энтузиазме и кофе, готовя площадку для очередного выступления. Но с другой стороны, этот его выход за рамки устоявшихся норм ради искусства делал жизнь Шепса-младшего порой невыносимо сложной. Необходимость постоянно объяснять знакомым, почему его брат дружит с каким-то хуесосом, который красит волосы в фиолетовый и носит рваные джинсы, или почему на районе периодически проходят закрытые тусовки, на которые приходят баба с бабой или мужик с мужиком, а он в это не вмешивается, выматывала. «Тебе вообще нормально за этим наблюдать?» — этот вопрос преследовал его повсюду. Знакомые, соседи, даже некоторые преподы в шараге, не в открытую, конечно, намёками и как бы вскользь, но всё же спрашивали об этом. Олег пытался отвечать спокойно, говорил, что Александр занимается любимым делом, продвигает молодые таланты, что это — его работа, но окружающие лишь фыркали, бормоча себе под нос что-то вроде: «Ну, в семье не без урода». И слушать такое изо дня в день — удовольствие весьма сомнительное. Олег чувствовал себя неловко, даже стыдно, когда речь заходила о брате. Это было иррационально, ведь он понимал, что тот не делает ничего плохого, просто зарабатывает деньги, как может, но общественное мнение, сплетни и косые взгляды всё равно въедались под кожу. Он любил Сашу, искренне восхищался его страстью и талантом, но в глубине души мечтал, чтобы брат занялся чем-то… более нормальным. Чтобы их фамилия Шепс не ассоциировалась в городе с разукрашенными пидорами. Но вслух об этом никогда не решался сказать. Он отмалчивался, переводил тему в другое русло, но это и его самого уже начало порядком заебывать. Он, блять, ненавидел всё это пёстрое дерьмо, отдалённо похожее на людей, но любил старшего брата, и в этом диссонансе хотелось уже головой об баранку руля расшибиться. Он не хотел жить в вечном ожидании того, как скоро за перфомансы Александра, ему придётся зубы по асфальту собирать. На него уже начинали косо смотреть как старшие района, так и кореша. И он, наверное, понял бы их, не будь близок с человеком с совершенно противоположным мировоззрением. Будь он сторонним наблюдателем, тоже скорее всего, отпустил бы пару ласковых. Но наблюдателем он не был, а общественное негодование ключом било исключительно в его сторону. Влад, наверное, был единственным из его окружения, кто Сашу и его дело помоями не поливал. Хотя Олег понимал, что не делал он это только из уважения к нему самому. И хотя тот и не разбрасывался оскорблениями направо и налево, между делом всё-таки мог вкинуть что-то подобное тому, что сказал сейчас. Разумеется, было понятно даже без слов, что он думал по поводу работы Александра Шепса. То же самое, что остальные. Тоже самое, что и сам Олег: то, чем занимается его старший брат, называется: подорасню плодить. И это, вероятно, худший вид заработка из всех возможных. Но даже если Череватый никоим образом не одобрял подобные движения, в помощи не отказывал никогда. Надо поехать, перетаскать аппаратуру — он поможет. Надо поработать вышибалой на входе, когда бар бронируют панки? Он сделает и не словом не обмолвится о том, что его отчим, тоже зарабатывающий на хлеб охранником в пивном баре, потом вычитывал ему о том, что он — такой же педик, как и все эти крашеные додики. Мол, хотел бы Влад, то пошёл бы к нему на работу, и похуй дяде Валере на то, что в его пивнухе за смену дай Бог пятихатку заплатят. Потому дело тут не в месте работы и не в отвратительном контингенте, посещающим такие мероприятия. Дело в том, что они — кенты, и как бы ядом порой не изливались — ради друг друга на любую херню подпишутся. Так было всегда. И только вчера, когда Олег вновь попросил Череватого постоять на охране у сцены, чтобы никакой долбоёб, напившись, не полез на неё, тот ответил сухое и безапелляционное «нет». Признаться честно, Шепса это удивило. Не секрет, что Владу сейчас бабки на госпошлину позарез нужны, и обычно он за любую подработку хватался не раздумывая, а тут и оплата хорошая, и работа не пыльная, та, что он уже миллион раз выполнял, и вот — отказ. На любые расспросы тот отмахивался, а на попытки уговоров — смотрел волком. Олег уже смирился, что ему одному придётся по залу, как сайгаку, носиться, от одного конца сцены к другому, через всю толпу, контролируя пьяных и обдолбанных фриков, как вдруг к нему на порог с утра пораньше заявился Череватый, пробормотав что-то про заебавшую мать, и, пусть выглядел смурнее тучи, всё же согласился отработать эту ночь. Но всё-таки, каким бы удачным расклад не оказался, Шепса смущало одно: его друг выглядел странно. Тот подолгу мог втыкать в стену, не слыша заданных вопросов, меж его бровей залегла складка, а в руках он то и дело нервно крутил зажигалку. Чёрт, конечно, бывал угрюмым — живой человек всё-таки, но не до такой степени. Сейчас он походил на зомби. Такой же заторможенный и не реагирующий на окружающий мир. И это было на него не похоже. Череватый всегда был разным. Иногда агрессивным, возмущённым и язвительным, а иногда ярким, сияющим как предрассветная звезда. Совсем редко он был спокойным, и даже если, конечно, это слово применимо к человеку его натуры — чутким. Но никогда он не выглядел убитым в хлам. Даже после смерти бабушки он старался отвлекать себя всеми возможными способами, чтобы не впадать в апатию. Он работал, как проклятый, шутил ядовитые, чёрные шутки и честно старался жить дальше. Но сегодня он выглядел дурной копией себя. Игрушкой из дешёвого пластика, срок службы которой уже вот-вот выйдет, но та всё ещё продолжает работать. Её ноги двигаются, руки гнутся, а голова крутится. И голос, даже голос всё ещё присутствует. Только чего-то в ней абсолютно точно не хватает. А не хватает в ней жизни. И Олега пугало то, что Влад выглядел так, словно в петлю уже готов полезть, и он уже порывался вновь попытаться узнать, что случилось, но витая в облаках, даже не заметил, что уже практически подъехал к концертному бару «Герц». Теперь тот точно ничего не расскажет, сошлётся на спешку, и в целом, будет прав — время действительно поджимало. Шепс шумно, обречённо вздохнул, подавляя вновь появившееся желание влупиться в фонарный столб, и, не глядя на Череватого, бросил с опозданием: — Деньги он неплохие на этом делает. Да и мы тоже. Трёха за ночь — это вообще заебись. Так что пошли.

·:*¨༺ ♱✮♱ ༻¨*:·

      — Да поставьте его уже хоть куда-нибудь! — взвыл мужчина лет тридцати, рассеянно одёргивая лацканы пиджака. Он поспешил вырвать из рук паренька стенд с постером группы, выступающей сегодня, и собственноручно установил его у входа в концертный зал, раздражённо пробормотав под нос: — Бездари. Оглядев свою работу, Александр довольно кивнул, но тут же поймал взглядом звуковика, который решил, что неплохой идеей будет подключить оборудование за два часа до начала концерта при практически нулевой готовности зала. Охнув, он зарылся пальцами в русые, нарочито небрежно уложенные волосы и поспешил к сцене быстрым шагом. — Вы что, тут все с ума посходили?! — зашипел он. — На кой чёрт вы разбросали провода по сцене, когда ещё ничего не готово?! Из-за кулис носят столы в зону бара! Хотите, чтобы мы тут поубивались к чёртовой матери?! Господи Иисусе, ну что за день-то сегодня..? Глубокий вдох. И медленный, плавный выдох. Он обвёл взглядом площадку и молился всем богам, чтобы весь этот бардак не превратился в самый настоящий, неконтролируемый хаос. Иначе инфаркт миокарда ему обеспечен. А умирать в самом расцвете жизни и карьеры он не собирался. Но времени на панику не было — его вообще не было. Паниковать он будет потом, сначала нужно всё подготовить. — Так! — он громко хлопнул в ладони. — Давайте поступим вот как: сцена — последняя очередь. Сначала — бар. Все ломанутся туда, заливаться коктейлями ещё до первого аккорда, поэтому приготовьте всё там в надлежащем виде. А провода… провода аккуратно сворачиваем в одну кучу, чтобы никто не споткнулся. Олег, поможешь с этим? — обратился он к брату, ища его глазами. Того, к слову, нигде не было видно. — Где, чёрт возьми, мой брат?! Олега позовите! На его вопрос команда только растерянно пожала плечами, озираясь вокруг. Блядство. Этот день его доконает. Он совершенно точно сведёт его в могилу. Уже с минуты на минуту должны прийти музыканты, а у них тут полный бедлам. Саша раздражённо пнул ногой валявшийся у колонки кабель и привалился спиной к сцене, устало потирая переносицу. Виски начинали пульсировать, а руки сами собой тянулись к пачке сигарет, которые он уже не первый год собирался бросить. Но как тут бросишь, когда каждые выходные проходят в такой суете? Он готов был поклясться, что рано или поздно умрёт на работе и вернётся сюда уже в качестве призрака, потому что этих оленей ни на секунду нельзя оставить одних. Пытаясь подавить нестерпимое желание закурить, Шепс закусил губу, практически до крови, и окинул взглядом помещение. Лет двадцать оно было крупным ликёро-водочным заводом. Предприятие не пережило кризис девяностых и сейчас переквалифицировалось в два этажа арт-пространства. Здесь было… странно. Грубые бетонные стены, незамысловатая, деревянная сцена, барная стойка в другом конце зала и баснословное количество пустого пространства, которое в выходные дни набивается пёстрой молодёжью. На потолке висела огромная хрустальная люстра, по какой-то неизвестной причине идеально вписывающаяся в интерьер. Вниз вела такая же, на первый взгляд, нелогичная мраморная лестница. На первом этаже расположились гардероб, пара бильярдных столов, изрисованные всевозможными граффити уборные, помещения для персонала и гримёрки артистов. «Герц» был сумбурным во всём, начиная от своего убранства и заканчивая пропитавшей воздух атмосферой многолетней усталости и провинциальной грусти, которая смешалась с привкусом юности и драйва. Но Александру именно это и нравилось здесь. Эта противоречивость, вечный конфликт не желающего покидать насиженное место прошлого и барабанящего в двери настоящего. Он видел в этом настолько чистый, настолько гибкий холст, что даже спустя четыре года работы в культуре, всё ещё ощущал приятный мандраж, когда доводилось организовывать здесь что-то масштабное. Такое, как сегодня. А сегодня действительно ожидалось что-то грандиозное. У них уже не впервые выступала эмо-группа «Под напряжением». И каждый раз своё название они оправдывали полностью. Эти ребята своей музыкой никого не оставляли равнодушными. С самой первой ноты проникали в сердца, вплетались в душу протяжным скримом. Под их песни было нельзя просто постоять в уголке, покачивая головой в такт. Ты либо раздираешь себе глотку на танцполе, либо весь концерт куришь у входа, с ненавистью сжимая зубы, потому что не понимаешь их. Не понимаешь, почему несколько мальчишек в женских шмотках, кричащих в микрофон о силе боли и стирающих пальцы о струны, заставляют сердца толпы стучать в унисон с их ритмом. В ритме нескончаемого, до последнего рифа, напряжения. Но Шепс, конечно же, был не из тех недалёких идиотов, которые выстроили в голове ограды и раз за разом цеплялись за них, оставляя дырки на одежде. Он понимал, что такой вид музыки нацелен не на то, чтобы их тексты завывали под гитару сопливым вечерком — он нацелен сублимировать, вытащить все негативные эмоции наружу и растворить их в воздухе через сорванные голосовые связки. И Александр находил такой подход правильным, даже благородным. «Под напряжением» не делали попсовые хиты, какие сейчас из каждой сковородки играют — они показывали людям, что в боли никто из них не одинок. Что это нормально — чувствовать, бояться, быть не самым умным, не самым красивым и не самым сильным. Главное — быть живым. И видя, насколько хорошо у них выходит нести эту мысль в массы, он ни разу не сомневался, что парней могла бы принять большая сцена, а стадионы фанатов встречали бы их оглушительным воем. И в глубине души ему было жаль, что сейчас совсем не то время, не тот город или, возможно, даже страна, для того чтобы оценить начинающих артистов по достоинству, так, как они того заслуживают. А заслуживают они, по меньшей мере, восхищения. Он принимал за честь организовывать концерты «П.Н.», и хоть как-то способствовать творчеству ребят. Он надеялся на то, что у каждого из них появится шанс вырасти со сцены в здании советского завода на достойный их уровень, а не застрять здесь и закончить свою жизнь в одиночестве и с бутылкой в руке, как многие жители этого городка. И надеялся он на это искренне. Каждый достоин красивого финала. Но не каждый, увы, его получает. Он грустно улыбнулся своим размышлениям и краем глаза заприметил Олега с Владом, в пыли по самые уши, направляющихся к нему. Вот и где они лазили? Ни минуты спокойствия, ей-Богу. «Герц», конечно, не элитный столичный клуб, но если их секьюрити будут выглядеть так, словно только что из мусорного бака вылезли, ничего хорошего у них точно не будет. Репутация важна даже в провинции. — Я без понятия, — начал Шепс-младший, подходя ближе, — где искать твои эти барные стулья. Мы облазили все подсобки, и кроме плесневых вёдер и ёбаных пауков — там ничего нет. Хочешь, сам иди ищи. Александр смотрел на парней секунды две, не мигая и не дыша, потому что боялся — выдохни он, и из носа и ушей пар повалит. По внешнему виду эти двое сейчас похожи не на фейс-контроль, а на домовых из советского мультфильма. Кузя и Нафаня. За несколько секунд своего молчания он успел подумать о смене команды, новой профессии и о том, где экстренно взять стулья, если их действительно не окажется на складе, но хватило его только на красноречивое: — Блять.

·:*¨༺ ♱✮♱ ༻¨*:·

      Толпа, ожидавшая выхода музыкантов, оказалась внушительной, отметил Влад, скользя взглядом по залу. Он расположился, привалившись спиной к стене у левого края сцены и изредка перебрасывался взглядами с Олегом, занявшим правую сторону. Вообще, если забыть про обострившуюся аллергию на чёртову плесень в злачных уголках бара, то работа, проделанная ими под руководством Шепса-старшего, была безупречной. Серый и ничем не примечательный зал заискрился огнями. Бар начал свою работу в штатном режиме: были найдены и расставлены все столы и стулья, барная стойка украсилась розовыми светодиодными лентами (отчего у парня невольно внутри всё скручивалось), и работала в штатном режиме. Девушка лет двадцати пяти с чеширской улыбкой и пучком из крупных, длинных дредов умело орудовала шейкером, мешая гостям коктейли. На сцене уже стояли барабанная установка и стойка с микрофоном, а всё возможное оборудование было подключено к усилителям и колонкам. Бесполые, чёрно-розовые тинейджеры визжали в ожидании начала концерта и проталкивались ближе к сцене, звеня бесчисленным количеством значков на сумках и куртках, задевая друг друга плечами и оттаптывая кедами чужие ноги. Череватый презрительно фыркнул на это зрелище, но уверенности этот жест не добавил. Внутри с самого утра скреблось что-то непонятное и неприятное, а, находясь здесь, это ощущение возросло и, казалось, достигло пика. Ноги и плечи слегка подрагивали, в животе скручивался узел и появлялось нестерпимое желание двигаться, развернуться, выскочить прямо через чёрный ход, который он курировал, и идти. Быстрым шагом лавировать по закоулкам, без какой-либо точки назначения, бесцельно шагать, стирая обувь об асфальт. Но он стоял здесь и отгонял даже зародыш мысли о том, что какой-то эмарь мог настолько взъебать его мир, что скопление подобных ему отбросов могло вызывать чувство совершенно иррациональной паники. Но эта паника, отрицал он её или нет, присутствовала. И с каждой минутой выкручивалась на новый оборот. Ему начинало казаться, что температура тела резко увеличивается и начинается лихорадка, хотя, на самом деле, его руки были холодны, как лёд, а зубы едва слышно стучали друг о друга. Но лихорадка, как и паника — тоже была. Просто заболевало не тело, а само его нутро. Петли сознания скрипели, и этот протяжный, скрежещущий звук буквально сводил с ума. Что-то натягивалось на подкорке и тревожно дребезжало, в шаге от того, чтобы с треском лопнуть, когда свет резко потух и темнота обрушилась на него физически ощутимым грузом. Толпа издала протяжный вой, и, наконец, заиграл первый аккорд. Низкая, вибрирующая нота, рождённая из глубокого рыка бас-гитары, пронзила воздух, заставив пол под ногами вздрогнуть. Она была густой, тяжёлой, тягучей, как смола, и в то же время острой, как битое стекло. Она вибрировала в грудной клетке, отчего дыхание становилось прерывистым, а кислорода начинало катастрофически не хватать. По ушам ударил хлёсткий барабанный ритм и, вслед за ним, вступила сольная шестиструнка. Нежно, обволакивающе, на фоне общей остроты, пробивалась тонкая мелодия. Зал замигал ослепляющими вспышками, в глазах пошла рябь, а Чёрт сглотнул, пытаясь унять тревожное предчувствие внутри. Он обвёл взглядом толпу, напоминая себе, зачем он вообще сюда пришёл, но, не обнаружив никаких признаков дебоша, невольно бросил взгляд на сцену. В то же время включились огни освещавших её прожекторов, и сердце, его несчастное сердце, забилось где-то в районе горла. Сетчатая, обрезанная по грудь водолазка облегала стройное тело вокалиста. С его шеи свисали цепи, которые подпрыгивали и ударялись друг о друга, когда тот скользил пальцами по ладам. На ногах красовались массивные ботинки на тракторной подошве и узкие, казалось бы, вовсе не предназначенные для того, чтобы в них двигаться, джинсы с настолько низкой посадкой, что острые тазовые косточки оставались открытыми. Лямки чёрных кружевных трусиков торчали из-под узкачей, уходя вверх, к изгибу тонкой талии. Ткань натягивалась, перекрывая татуировку остроконечной звезды на элегантной ложбинке чресла. Густая чёлка спадала на подведённые глаза, а губы, тронутые насмешливой полуулыбкой, дразнили взгляд. Музыкант сделал шаг к микрофону; джинсовая ткань, облегающая подтянутые бёдра, натянулась и сползла так низко, что на рельефе ягодиц блеснул треугольник белья. Продолжая скользить тонкими пальцами по струнам, он, печально-нежно, как и музыка, стекающая со струн его красного фендера, запел:

Твои глаза — как звёзды, что падают вниз,

Оставляя лишь след на осколках мечты.

Я так и не понял, что значит «держись»,

Когда сам тону в океане тоски.

Взмахнув головой, юноша изящно откинул с лица угольную чёлку, рассеянно гуляя взглядом по восторженной толпе. На переносице у того красовалась ссадина, но эта неидеальная деталь во внешности артиста, не волновала никого. Собравшихся волновало лишь одно — голос, с бархатной хрипотцой, эхом отдающийся от бетонных стен. И сейчас он стал более резким, в нём появилась надрывная нотка. Хриплый тембр необузданной волной ударялся в самые недры душ каждого присутствующего в этом зале, когда зазвучал второй куплет:

И пусть говорят, что всё это — игра,

Что боль — это просто зашифрованный крик.

Но каждую ночь, как тогда, как вчера,

Я снова один, и этот страх — мой двойник.

На последнем слоге он бросил взгляд к левому краю сцены. И в этот момент янтари встретились с обсидианами. Чёрт замер, а его сердце из горла, через приоткрывшийся рот, рухнуло прямо на бетонный пол, с треском разбившись. Взор парня раскалёнными иглами впивался глубоко под кожу. Казалось, эта ставка глаза в глаза длилась не пару секунд, а где-то вечность, останавливая ход времени, разбивая его на мелкую крошку, стирая гул толпы и массу подвыпивших неформалов и оставляя только линию взгляда между ними. Это был он. Конечно же, блять, это был он. Грёбаный эмо-бой.