Good Luck, Nance

Воздух в гостиной Стива Харрингтона был густым и тяжёлым, пахшим пицей «Пепперони», дешёвым пивом и сладковатым дымом от сигарет Эдди. Несмотря на то, что все они уже перешагнули двадцатилетний рубеж и теоретически должны были вести себя как взрослые, собравшись вместе, они с лёгкостью возвращались в свои восемнадцать — шумные, немного инфантильные, связанные общей историей, которая навсегда оставила шрамы на их душах. Хотя о Изнанке и Векне сегодня не говорил никто; это было негласное табу, священная корова их дружбы, которую предпочитали не тревожить. Робин Бакли, развалившись в углу дивана, наблюдала за этим хаосом с привычным чувством отстранённой нежности. Её ноги были заброшены на колени Стиву, который что-то яростно жестикулируя, рассказывал Эдди о своих последних злоключениях в магазине его отца. Эдди, повзрослевший, но не утративший своей диковатой энергии, слушал, широко ухмыляясь, и время от времени вставлял саркастические комментарии, от которых Стив только закатывал глаза. Но главным объектом внимания Робин была Нэнси Уилер. Нэнси сидела в кресле-мешке, поджав под себя ноги, и смотрела куда-то в пространство над бокалом с красным вином. Она была неестественно тиха весь вечер. На ней были простые джинсы и серая футболка, но даже в этом она выглядела собранной и отточенной, как всегда. Только тень усталости под глазами и слишком напряжённая линия губ выдавали её состояние. — С тобой всё в порядке? — тихо спросила Робин, наклонившись к ней. — Ты какая-то… притихшая. Нэнси вздрогнула и перевела на неё взгляд. Её глаза, обычно такие ясные и решительные, сейчас были затуманены чем-то неуловимым. — Просто тяжёлая неделя, — ответила она, сделав глоток вина. — Статья не клеится, редактор гоняет по мелочам, а эти идиоты из городского совета… В общем, сплошная головная боль. Буквально. — Похоже, тебе нужно расслабиться, — Стив, переключившись на их разговор, поднял бутылку пива. — Предлагаю официально объявить этот вечер терапевтической сессией. Без ограничений. — О, великий доктор Харрингтон прописал напиться до беспамятства, — фыркнула Робин, но её собственный бокал был уже почти пуст. — Не спорь с врачом, Бакли, — подхватил Эдди, вставая чтобы принести ещё бутылок. — Или я напомню тебе историю про то, как ты после двух коктейлей пыталась танцевать канкан на столе. Робин бросила в него подушкой, но улыбнулась. Нэнси тоже рассмеялась — коротко, почти по-девчачьи, и этот звук заставил что-то тёплое и трепетное ёкнуть у Робин в груди. Она наблюдала, как Нэнси взяла предложенную Эдди бутылку вина и без церемоний долила себе почти полный стакан. Это было непохоже на неё. Нэнси Уилер всегда держала контроль. Но сегодня в ней было что-то надломленное, какая-то трещина в идеально отшлифованном фасаде. И Робин понимала её слишком хорошо. Она сама прошла через ад на работе в местной радиостанции, где её начальник считал, что женщины годятся только для того, чтобы заваривать кофе. Они все носили свои собственные шрамы, просто у Нэнси они были менее заметны. Часы пробили два, когда Эдди и Стив, окончательно захмелев, устроили брутальный турнир по старой видеоигре, с криками и оскорблениями. Робин чувствовала, как алкоголь приятно гудит в висках, размывая острые углы реальности. Она перевела взгляд на Нэнси и увидела, что та, облокотившись на подлокотник кресла, смотрит на неё. Её щёки порозовели, а взгляд стал блестящим, расфокусированным. — Ребята, я, пожалуй, сдаюсь, — голос Нэнси был слегка заплетающимся. — Голова раскалывается. — Я тоже, — тут же подхватила Робин, внезапно осознав, что её собственное тело стало ватным. — Стив, куда ты нас, бедных и нетрезвых, определишь на ночь? — Вторая комната налево, — не отрываясь от экрана, где его персонаж терпел сокрушительное поражение, бросил Стив. — Постель застелена. Только не разгромите там все в пьяном угаре. Они кое-как поднялись. Робин почувствовала, как мир накренился, и ей пришлось схватиться за косяк двери для равновесия. Нэнси, пошатываясь, последовала за ней по коридору. Войдя в указанную комнату, Робин щёлкнула выключателем возле тумбочки. Свет от ночника мягко осветил небольшую комнату с застеленной синей простынёй двуспальной кроватью и голыми стенами. — О, романтика, — пробормотала Робин, снимая ботинки так, что они с грохотом упали на пол. Нэнси не ответила. Она стояла посередине комнаты, рассеянно потирая виски. Потом, без лишних слов, схватила за край свою футболку и одним движением стянула её через голову. Робин застыла, будто её ударили током. Под футболкой у Нэнси оказался чёрный, почти ажурный бюстгальтер. Он был простым, но в его линиях, в обнажённой бледной коже плеч и ключиц, в изгибе талии была такая внезапная, оглушительная женственность, что у Робин перехватило дыхание. Она всегда считала Нэнси привлекательной, разумеется — это была объективная данность, как-то, что солнце встаёт на востоке. Но сейчас, в пьяной, интимной тесноте спальни, эта привлекательность приобрела физический, почти осязаемый вес. — Жарко, — просто сказала Нэнси, как бы оправдываясь, и отбросила футболку в сторону. Она не смотрела на Робин, её взгляд блуждал по комнате. — Да, — с трудом выдавила Робин, чувствуя, как горит лицо. — Душно. Она быстро отвернулась, делая вид, что возится со своей собственной одеждой, снимая пиджак и джинсы, оставаясь в майке и трусах. Когда она рискнула взглянуть на Нэнси снова, та уже сидела на краю кровати, спиной к ней, и расстёгивала пряжку на своих туфлях. Лопатки у неё выступали под кожей острыми уголками, и Робин вдруг с непреодолимой силой захотела прикоснуться к ним, провести пальцем по изгибу позвоночника, уткнуться лицом в её шею и вдохнуть её запах — смесь дорогих духов, вина и чего-то неуловимого, принадлежавшего Нэнси. Она сглотнула и повалилась на свою половину кровати, стараясь не смотреть в сторону подруги. Пружины прогибались под её весом. — Выключаю свет? — спросила она, и её голос прозвучал хрипло. — Выключай, — тихо согласилась Нэнси. Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый только полоской света из-под двери и тусклым свечением ночника. Робин легла на спину, уставившись в потолок. Она чувствовала каждым нервом присутствие Нэнси в нескольких дюймах от себя. Слышала её дыхание, чуть более частое, чем обычно. — Робин? — через несколько минут тишины окликнула её Нэнси. — Мм? — А ты… целовалась с девушкой? Вопрос повис в темноте, острый и неожиданный. Робин замерла. Она призналась Нэнси в своей ориентации пару лет назад, в порыве откровенности после одного особенно тяжёлого дня. Нэнси приняла это спокойно, без лишних вопросов, и они больше никогда не возвращались к этой теме. — Да, — наконец ответила Робин, чувствуя, как учащённо бьётся её сердце. — Было пару раз. Ничего серьёзного. — И… как? — голос Нэнси был совсем близко. Она повернулась на бок, и Робин почувствовала на своём плече её тёплое дыхание. — Как это? Робин закрыла глаза. В голове пронеслись смутные воспоминания — украдкой поцелуй на вечеринке в колледже, неловкие объятия с девушкой, с которой она встречалась пару месяцев. — По-разному, — выдохнула она. — Иногда неловко. А иногда… — она замолчала, подбирая слова. — Иногда это похоже на то, как будто ты разговариваешь с кем-то на одном языке. Понимаешь? Ты знаешь, каково это — быть девушкой. Ты знаешь, где какие места чувствительные, какие прикосновения могут свести с ума. Это… интуитивно. Она умолкла, с ужасом думая, что сказала слишком много. Но Нэнси не отстранилась. Наоборот, она, казалось, прислушивалась к каждому её слову. — Значит, тебе нравилось? — прошептала она. Тьма делала их смелее, стирая границы, смывая запреты. Робин почувствовала, как по её руке, лежавшей между ними, скользнули чьи-то пальцы. Тонкие, прохладные. Пальцы Нэнси. — Да, — призналась Робин, и её собственный голос прозвучал чужим, низким и грудным. — Мне нравилось. Она повернула голову и в полумраке встретилась с глазами Нэнси. Они были огромными, тёмными, и в них читалось что-то голодное, любопытное и бесстрашное. Это был взгляд репортёра, готового на всё ради истины. Взгляд, от которого у Робин перехватило дыхание. — Покажи мне, — тихо, но отчётливо сказала Нэнси. Это не было просьбой. Это был вызов. — Нэнси… — начала Робин, но её протест затерялся, когда та приблизила своё лицо. Первый поцелуй был неуверенным, почти невинным. Просто прикосновение губ к губам. Сухих, тёплых, пахнущих вином. Робин замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий, невозможный момент. Но потом Нэнси поцеловала её снова. Уже увереннее. Её рука поднялась и коснулась щеки Робин, пальцы вцепились в её короткие волосы. И что-то в Робин сорвалось с цепи. Годами сдерживаемая любовь, обожание, вожделение — всё это вырвалось наружу одним мощным, оглушительным потоком. Она ответила на поцелуй, уже не сдерживаясь. Её руки сами нашли талию Нэнси, притянули её ближе. Их тела прижались друг к другу, разделённые лишь тонкими слоями ткани. Робин слышала учащённое биение собственного сердца, но не могла понять, где её собственное, а где — Нэнси. Это был не просто поцелуй. Это было исследование. Это было падение. Язык Нэнси скользнул по её губам, требуя большего, и Робин позволила, открывшись ей, чувствуя головокружительный вкус её — тёплый, пьяный, запретный. Её руки скользнули по обнажённой спине Нэнси, ощущая под пальцами шёлк кожи и рельеф мышц, тонкий шов бюстгальтера. Нэнси издала тихий, похожий на стон звук, и её голова откинулась назад, подставляя шею. Робин, ведомая слепым инстинктом, последовала за ней. Её губы прикоснулись к нежному месту у ключицы, потом поднялись выше, к пульсирующей вене на шее. Кожа там была невероятно тонкой, почти прозрачной, и пахла духами и потом. Робин чувствовала, как бьётся под её губами сердце Нэнси — бешено, неистово. — Робин… — прошептала Нэнси, и её пальцы впились ей в плечи. Это было одновременно и одобрение, и мольба. Руки Нэнси тоже не были пассивны. Одна всё ещё была в её волосах, другая скользила по её боку, через тонкую майку, касаясь ребер, талии, бедра. Каждое прикосновение оставляло на коже Робин следы из огня. Она никогда не чувствовала себя настолько обнажённой, настолько уязвимой и настолько сильной одновременно. Она заставляла такую Нэнси Уилер — сильную, независимую, идеальную Нэнси — стонать и цепляться за неё, как за спасительный якорь в бушующем море. Она хотела большего. Её рука скользнула под край майки Нэнси, коснувшись гладкой, горячей кожи живота. Нэнси вздрогнула и прижалась к ней ещё сильнее, её дыхание стало прерывистым, губы снова нашли её губы в потемках. Но где-то на краю сознания, за стенами алкогольного тумана и нахлынувшего желания, всё ещё существовал негласный барьер. Линия, которую они оба чувствовали, но не решались переступить. Вместо этого они просто исследовали, дразнили, открывали. Руки Робин бродили по спине, бокам, бёдрам Нэнси, но никогда не опускались ниже, никогда не касались застёжки на её джинсах. Губы Нэнси отвечали ей той же медленной, томительной пыткой, оставляя горячие следы на её шее, плечах, в уголках губ. Это был танец на лезвии ножа. Балансирование между открытием и падением. И для Робин это было совершенством. В этом пьяном, тёмном мире, пахнущем Нэнси, не существовало ни Хокинса, ни предрассудков, ни Джонатана, ни страха. Существовали только они две, их учащённо бьющиеся сердца и тихие стоны, терявшиеся в подушке. Она не знала, сколько это длилось — минуты или часы. Постепенно её движения стали медленнее, отягчённые усталостью и алкоголем. Поцелуи стали менее жадными, более ленивыми. Нэнси тоже успокоилась, её руки ослабили хватку, дыхание выровнялось. Последнее, что помнила Робин, прежде чем сознание окончательно поглотила тьма, — это вес головы Нэнси на её плече и её руку, лежавшую у неё на груди, как будто она боялась, что Робин может исчезнуть. И последней мыслью, пронесшейся в её отключающемся мозгу, была мысль о том, что так оно, наверное, и должно было быть. Что это было неизбежно. Как падение. Как гравитация.