Good Luck, Nance

Дом Харрингтонов гудел, как потревоженный улей. Казалось, всё население Хокинса, имевшее хоть какое-то отношение к старой команде, собралось здесь, чтобы отметить Рождество. Воздух был густым от запаха ели и жареной индейки. Родители Стива, к счастью, снова укатили в теплые края, оставив сыну дом в качестве откупа. За огромным столом царило теплое, шумное веселье, непривычное для дома Харрингтонов. Хоппер, заметно посвежевший и умиротворённый, делился историями из жизни в СССР. Одиннадцать, сидевшая по правую сторону от Майка, тихо улыбалась. Уилл же сидел слева от Майка. Дастин и Лукас что-то яростно спорили о «Звёздных войнах», а Макс, откинувшись на спинку стула, смеялась над ними. Эдди и Стив пытались перекричать всех, вспоминая какие-то невероятные школьные истории с разных точек зрения. Робин, стоя у камина с бокалом яблочного сидра, механически кивала в такт рассказу Эрики о том, какие придурки-мальчики с ней сейчас учатся. Но её внимание было приковано к одному человеку. Нэнси. Она была здесь. Сидела на диване между Джойс и миссис Хендерсон, улыбалась, кивала, изредка что-то говорила. Но Робин, изучившая каждую её черту за годы молчаливого наблюдения, видела фальшь. Эта улыбка не доходила до глаз. Взгляд Нэнси был отсутствующим, будто её мысли витали где-то далеко. И этот взгляд тщательно, намеренно избегал Робин. Каждый раз, когда Робин пыталась поймать её, Нэнси отворачивалась к Джонатану, что-то шептала ему на ухо, поправляла платье — делала что угодно, лишь бы не встретиться с ней взглядом. Это был изощренный, болезненный танец, в котором Робин играла роль преследователя, а Нэнси — неуловимой добычи. «Что-то не так», — поняла Робин. И от этой мысли по её спине пробежал холодок. В ее глазах она видела страх перед тем, что может произойти, если они заговорят. Она наблюдала, как Нэнси встает и с бокалом в руках направляется к лестнице, ведущей на второй этаж, под предлогом найти ванную комнату. Это был её шанс. Сердце Робин заколотилось. Отложив бокал, она, стараясь не привлекать внимания, последовала за ней. Лестница была пустынна. Гул голосов снизу доносился приглушенно. Нэнси уже почти достигла верхней площадки, когда Робин окликнула её, не в силах больше терпеть. — Нэнси. Та замерла, её плечи напряглись. Она медленно обернулась. В её глазах — не удивление, а та самая паника, которую Робин ожидала увидеть. — Робин. Привет. Я просто… — Нам нужно поговорить, — перебила её Робин. Её голос прозвучал тише, чем она хотела, но в нём слышалась сталь. — Сейчас. Пожалуйста, Нэнс. Она не спрашивала. Она просила. Месяцы неопределенности, надежд и горьких сомнений не оставляли ей выбора. Нэнси молча кивнула, её взгляд скользнул по пустому коридору. Она указала на первую попавшуюся дверь. Они вошли внутрь пустого кабинета отца Стива. Робин щёлкнула замком, и звук щелчка прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Их отрезали от веселья, от праздника, от всего мира. Остались только они две и тяжёлое, невысказанное прошлое, висящее между ними. Комната была погружена в полумрак. Лишь призрачный свет уличных гирлянд и луны, отражающейся от снега, пробивался сквозь большое окно, выхватывая из темноты очертания массивного стола, стеллажей с книгами и двух женщин, стоящих друг напротив друга. — Почему? — это был первый вопрос, который вырвался у Робин. Он висел в воздухе все эти месяцы. — Почему ты избегаешь меня, Нэнси? Нэнси стояла, скрестив руки на груди, будто защищаясь. Её профиль был обращён к окну. — Я не избегаю, — слабо попыталась она солгать. — Не ври мне! — голос Робин дрогнул от нахлынувших эмоций. — Пожалуйста, не надо. Я заслужила правду. Хотя бы её. Эти два месяца я жила надеждой. Я надеялась, что ты выберешь нас. Выберешь себя. А ты… ты даже смотреть на меня не можешь. Нэнси закрыла глаза, и Робин увидела, как по её щеке скатывается единственная слеза, блеснувшая в лунном свете. — Я не могу смотреть на тебя, Робин, — её голос был беззвучным шёпотом, полным такой муки, что у Робин сжалось сердце. — Потому что когда я смотрю на тебя, я вижу всё, чего мне никогда не иметь. Всю жизнь, которая могла бы быть моей. И это… это невыносимо. Она повернулась к Робин, и её лицо было искажено болью. — Ты думаешь, мне легко? Ты думаешь, я не просыпаюсь ночью в холодном поту, вспоминая твои руки? Твои губы? Твой смех? Ты думаешь, я не молюсь, чтобы всё было по-другому? — Так сделай по-другому! — воскликнула Робин, делая шаг вперёд. — Просто сделай это, Нэнси! Разведись. Мы можем уехать. Начать всё с начала. Нэнси покачала головой, и в её глазах появилось что-то новое, какое-то решительное, леденящее душу принятие. — Нет, Робин, — она выдохнула, и её плечи опустились, будто под тяжестью невыносимого груза. — С начала теперь не получится. Потому что я не могу думать только о себе. Больше не могу. Нэнси замолчала. Робин видела, как слова застревают у нее на языке. Она заранее знала, что то, что она услышит, уничтожит ее. — Я... беременна. Слово повисло в тишине кабинета, тяжёлое и безжалостное, как приговор. Беременна. Робин отступила на шаг, будто от физического удара. Воздух вырвался из её лёгких. Комната закружилась, очертания книжных шкафов поплыли перед глазами. Она слышала биение собственного сердца — громкое, неровное, отчаянное. — Что? — это был всего лишь выдох, хриплый и бессмысленный. — Три месяца, — голос Нэнси был плоским, лишённым всяких эмоций, словно она читала сводку погоды. — Я узнала об этом, после твоего возвращения в Индианаполис. Она говорила, глядя куда-то в пространство за спиной Робин, не в силах встретиться с её взглядом. Наконец Нэнси перевела на неё глаза, и в них бушевала настоящая буря — боль, страх, отчаяние. — Я не могу лишить своего ребёнка отца. Не могу обречь его на насмешки, на шепотки в школе. «Смотрите, сын лесбиянки». Я не могу сделать это с ним, Робин! Я не могу! Её голос был шепотом, полным ярости и беспомощности. Она ненавидела ситуацию, ненавидела себя, ненавидела весь мир за такую жестокую шутку. Робин молчала. Все её доводы, все мольбы, все планы о совместном побеге рассыпались в прах перед этим простым, неоспоримым фактом. Она могла бороться за свою любовь, но как она могла бороться против этого? Как могла просить женщину выбрать её вместо благополучия её нерождённого ребёнка? — Мы… мы могли бы уехать, — попыталась она ещё раз, но её голос звучал слабо и безнадёжно. — Вместе. В большой город, где никто не будет знать… — И украсть у него нормальное детство? — Нэнси покачала головой, и слёзы снова потекли по её лицу, оставляя блестящие дорожки в лунном свете. — Лишить его отца, бабушек, дедушек? Сделать его изгоем с самого рождения? Я люблю тебя, Робин, — её голос дрогнул, наполняясь невероятной нежностью и болью. — Я люблю тебя так, что, кажется, сойду с ума. Но я не могу. Эта любовь… она не даёт мне права ломать жизнь невинному ребенку. Даже ради собственного счастья. Она сделала шаг вперёд, и расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Робин чувствовала исходящее от неё тепло, видела каждую ресничку, каждую пору на её бледной коже. — Я буду любить тебя всегда, — прошептала Нэнси, и её пальцы, дрожа, коснулись щеки Робин. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но оно обожгло её, как раскалённое железо. — До последнего своего вздоха. Ты будешь моей самой большой тайной. Моим самым сокровенным грехом. И моим вечным наказанием. Робин закрыла глаза, позволяя этим словам, этому прикосновению врезаться в память навсегда. Она понимала. Это был конец. Не из-за недостатка любви, а из-за решений, принятых не ею. — Я никогда не перестану любить тебя, — тихо сказала Робин, открывая глаза. В её глазах стояли слёзы, но она не пыталась их смахнуть. — Я знаю, — губы Нэнси дрогнули в подобии улыбки, полной бесконечной грусти. Она помолчала, её взгляд блуждал по лицу Робин, словно пытаясь запечатлеть каждую черту. — У меня есть к тебе просьба. Последняя просьба. Мой рождественский подарок. Робин молча кивнула, уже зная, понимая без слов. — Подари мне... последний поцелуй, — Нэнси прошептала, и её голос был полон такой щемящей нежности и отчаяния, что у Робин перехватило дыхание. Ее рука мягко легла на мокрую щеку Робин. Это была мольба утопающего, просящего глоток воздуха перед тем, как уйти на дно. Мольба двух половинок, навсегда разрывающих связь. Робин положила свою руку поверх руки Нэнси и медленно наклонилась. Их поцелуй не был страстным или жадным. Он был медленным, бесконечно нежным и пронзительно горьким. Это был поцелуй-воспоминание. Поцелуй-прощание. В нём было всё: и первая пьяная ночь, и тихие разговоры в парке, и боль расставания, и надежда, и отчаяние. Они чувствовали друг в друге эту боль, эту любовь, это прощание, смешивая его со вкусом слёз на своих губах. Они стояли, слившись воедино в лунном свете, запертые в тихой комнате, в то время как внизу бушевала жизнь и праздник. Это был их последний, украденный у судьбы миг. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дыхание, их лбы остались прижатыми друг к другу. Дыхание смешалось, тёплое и влажное. — Я никогда не прощу тебя за это, — тихо сказала Робин, её голос был хриплым от слёз. — И я никогда не перестану быть благодарной за каждую секунду, что мы были вместе. Внизу, в гостиной, грянули аплодисменты и смех. Кто-то крикнул: «С Рождеством!» Нэнси медленно, нехотя, отстранилась. Её пальцы дрожали, когда она провела ими по губам Робин в последний раз, запечатывая их поцелуй в памяти. — С Рождеством, Робин, — выдохнула она. — Прощай, Нэнс, — прошептала Робин. Нэнси повернулась и, не оглядываясь, вышла из кабинета. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив Робин одну в темноте. Робин медленно опустилась на колени на прохладный паркет, обхватила себя руками и наконец позволила рыданиям вырваться наружу. Её тело тряслось от беззвучных спазмов. Снаружи гремели фейерверки, празднуя Рождество, а её сердце разрывалось от осознания своей вечной потери.