Good Luck, Nance

Дом Харрингтонов гудел, как потревоженный улей. Казалось, всё население Хокинса, имевшее хоть какое-то отношение к старой команде, собралось здесь, чтобы отметить Рождество. Воздух был густым от запаха ели и жареной индейки. Родители Стива, к счастью, снова укатили в теплые края, оставив сыну дом в качестве откупа. За огромным столом царило теплое, шумное веселье, непривычное для дома Харрингтонов. Хоппер, заметно посвежевший и умиротворённый, делился историями из жизни в России. Одиннадцать, сидевшая по правую сторону от Майка, тихо улыбалась. Уилл же сидел слева от Майка. Дастин и Лукас что-то яростно спорили о «Звёздных войнах», а Макс, откинувшись на спинку стула, смеялась над ними. Эдди и Стив пытались перекричать всех, вспоминая какие-то невероятные школьные истории с разных точек зрения. Робин, стоя у камина с бокалом яблочного сидра, механически кивала в такт рассказу Эрики о том, какие придурки-мальчики с ней сейчас учатся. Но её внимание было приковано к одному человеку. Нэнси. Она была здесь. Сидела на диване, улыбалась, кивала, но что-то в ней было… иным. Она не смотрела на Джонатана, который сидел в другом конце комнаты с Уиллом, и он, казалось, тоже не искал её взгляда. Между ними витала странная, почти невидимая стена. И взгляд Нэнси… он постоянно, почти против её воли, возвращался к Робин. Быстрые, украдкой взгляды, полные такого нервного ожидания, что у Робин замирало сердце. «Что-то изменилось», — подумала Робин, и в груди у неё затеплился крошечный, опальный огонёк надежды. Но она боялась в него верить. Она наблюдала, как Нэнси встает и с бокалом в руках направляется к лестнице, ведущей на второй этаж. Их взгляды встретились через всю комнату — на секунду дольше, чем позволяли приличия. И в глазах Нэнси был безмолвный вопрос. «Идёшь?» Сердце Робин заколотилось. Отложив бокал, она, стараясь не привлекать внимания, последовала за ней. Лестница была пустынна. Гул голосов снизу доносился приглушенно. Нэнси ждала её наверху, в тени коридора. Её лицо было бледным, а пальцы безнадежно мяли край её праздничного платья. — Робин, — выдохнула она, прежде чем та успела что-то сказать. — Что происходит, Нэнси? — спросила Робин, останавливаясь в шаге от неё. — Почему ты смотришь на меня так, будто… ждёшь приговора. — Потому что я его и жду, — голос Нэнси дрогнул. Она указала на ближайшую дверь. — Войдём? Пожалуйста. Мне нужно… мне нужно тебе кое-что сказать. Они вошли в кабинет отца Стива. Робин щёлкнула замком, и звук щелчка прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Комната была погружена в полумрак, освещённая лишь призрачным светом уличных гирлянд. Нэнси стояла, скрестив руки на груди, будто пытаясь удержать себя от падения. Она не смотрела на Робин. — Я не знаю, с чего начать, — прошептала она. — Начни с правды, — тихо сказала Робин. Нэнси резко подняла на неё глаза. Она сделала глубокий вдох, и её плечи расправились, будто она сбрасывала с себя невидимый груз. — Я подала на развод, Робин. Всё официально. Месяц назад. Слово «развод» повисло в воздухе, такое же нереальное и волшебное, как рождественский снег за окном. Робин замерла, не в силах пошевелиться, боясь, что любое движение разрушит этот хрупкий миг. — Что? — это был всего лишь выдох. — После нашей осени… после тех разговоров… я не могла так больше, — Нэнси говорила быстро, словно боялась, что её перебьют. — Я пыталась. Клянусь, я пыталась быть той, кем должна была быть. Но с каждым днём я задыхалась всё сильнее. Я поговорила с Джонатаном. Это был самый тяжёлый разговор в моей жизни. Она наконец посмотрела прямо на Робин, и в её глазах стояли слёзы. — Я сказала ему всё. О тебе. О нас. О том, что я чувствую. Я плакала, умоляла его простить меня… А он… — голос её дрогнул, — …он сказал, что знает. Что он давно всё понял. Что он видел, как я угасаю. И что он не хочет быть тюремщиком в клетке, которую я сама себе построила. Он… отпустил меня. Робин молчала, пытаясь осмыслить услышанное. Груз, который она тащила на себе все эти годы, вдруг стал невыносимо тяжёлым. Надежда, которую она так долго подавляла, рвалась наружу, смешиваясь со страхом и неверием. — Почему? — наконец прошептала она. — Почему сейчас? — Потому что я устала бояться, — Нэнси сделала шаг вперёд. Её глаза сияли в полумраке, полные слёз и внезапной, хрупкой отваги. — Потому что я поняла, что единственное, чего я действительно боюсь — это прожить всю жизнь, так и не попытавшись быть счастливой. Так и не попытавшись быть с тобой. Она стояла так близко, что Робин чувствовала её дыхание. — И теперь я здесь. Стою перед тобой. Без оправданий. Без обещаний. Только с одной просьбой… — её голос сорвался, и она сглотнула, прежде чем продолжить. — Дашь ли ты нам шанс? После всего, что я сделала? После всей той боли, что причинила? Смогла бы ты… когда-нибудь… снова мне доверять? Вопрос Нэнси повис в воздухе между ними, хрупкий и оголённый, как новорождённое существо. В её глазах читалась такая уязвимость, такая неуверенность, что у Робин перехватило дыхание. Эта сильная, всегда собранная Нэнси Уилер дрожала перед ней, ожидая приговора. Робин молчала, и каждая секунда этой паузы, казалось, причиняла Нэнси физическую боль. Она видела, как та медленно опускает голову, как её плечи снова сгибаются под невидимой тяжестью, будто она уже готовилась к отказу. И Робин поняла. Она видела не ту Нэнси, что сбежала от неё два года назад. Она видела женщину, которая сбросила все свои доспехи и стояла перед ней беззащитная, рискуя быть отвергнутой. Женщину, которая наконец-то выбрала себя. Выбрала их. Боль, обида, страх — всё это ещё было в ней, острые осколки в груди. Но поверх них поднималось что-то другое, что-то более сильное и всепоглощающее. Любовь. Та самая, что не умерла за все эти годы, а лишь затаилась, чтобы сейчас вспыхнуть с новой, ослепительной силой. Она не сказала «да». Не сказала «я прощаю тебя». Слова казались слишком мелкими, слишком неспособными выразить то, что бушевало у неё внутри. Вместо этого она медленно, давая Нэнси время отпрянуть, подняла руку и коснулась её щеки. Кожа была холодной и влажной от слёз. Нэнси вздрогнула от прикосновения, её глаза, полные страха и надежды, снова поднялись на Робин. — Боже, Нэнси.., — тихо прошептала Робин, её пальцы нежно провели по скуле Нэнси, стирая следы слёз. — Я так долго боялась поверить, что это возможно. Что ты действительно можешь выбрать меня. — Я выбираю тебя, — выдохнула Нэнси, прижимаясь щекой к её ладони. Это простое прикосновение было таким знакомым и таким новым одновременно. — Я выбираю нас. Если это то, что ты хочешь. В её голосе звучала такая неуверенность, такая боязнь быть оттолкнутой, что последние остатки льда вокруг сердца Робин растаяли. Она видела не ту женщину, что сломала ей сердце, а ту, что сама прошла через ад сомнений и страха, чтобы найти в себе силы прийти к ней. — Хочу, — это слово вырвалось у Робин с облегчением, будто она сбросила с себя многолетнюю ношу. — Боже, Нэнси, я всегда этого хотела. Даже когда ненавидела. Даже когда пыталась забыть. Ты была единственной. Слёзы, которые она сдерживала, наконец хлынули из её глаз. Это были слёзы освобождения, слёзы конца долгой, изматывающей войны с самой собой. Она потянула Нэнси к себе, и их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось, тёплое и влажное. Они стояли, застывшие в этом жесте интимной близости, слушая, как бьются их сердца — сначала вразнобой, а потом всё более и более синхронно. — Я так сильно тебя люблю, — прошептала Нэнси, её голос дрожал. — Это было единственное, в чём я никогда не сомневалась. Даже когда всё остальное рушилось. — Я тоже тебя люблю, — Робин закрыла глаза, вдыхая её запах — смесь духов, ели и чего-то неуловимо домашнего. — Все эти годы. Только тебя. Она не знала, кто из них начал двигаться первым. Возможно, они потянулись друг к другу одновременно, как две души, наконец нашедшие друг друга после долгой разлуки. Их поцелуй не был стремительным или жадным. Он был медленным, почти благоговейным. Это было не страстное воссоединение, а тихое, торжественное возвращение домой. Губы Нэнси были мягкими и тёплыми, они двигались в унисон с её губами, словно вспоминая давно забытый, но такой родной танец. Не было спешки, не было отчаяния — лишь бесконечная, всепоглощающая нежность и чувство правильности, которого так не хватало все эти годы. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дыхание, внизу, в гостиной, грянули аплодисменты и крики «С Рождеством!». Начался обратный отсчёт до полуночи. Они стояли, обнявшись, их лбы по-прежнему соприкасались, и улыбались друг другу. — С Рождеством, Робин, — прошептала Нэнси, её глаза сияли в полумраке, отражая огни гирлянд за окном. — С Рождеством, Нэнси, — ответила Робин, и её голос звучал твёрдо и ясно, без тени прошлой боли. Снаружи взорвались первые фейерверки, окрашивая снег и их лица в синие, красные, золотые вспышки. Но для них самое главное чудо уже произошло здесь, в этой тихой комнате, где два сердца, наконец, нашли друг друга после долгой разлуки. Они знали, что впереди ещё много трудных разговоров, много неловкости и, возможно, осуждения. Но в этот момент, в сиянии рождественских огней и в кругу друг друга, они были готовы ко всему. Потому что наконец-то были вместе.