ТРИПЛЕТ

      Замок Доунхолд вставал из утреннего тумана. Его суровые, серые башни впивались в хмурое небо, а по склонам холма, на котором он гордо возвышался, разбегались узкие дорожки к спящим деревням. Деревни эти, прижавшиеся к подножию крепости, жили дымом очагов, звоном кузнечного молота и мерным ритмом стражи на стенах замка. Дальше простирались поля, аккуратные лоскуты ячменя и пшеницы, уже тронутые позолотой грядущей осени. За полями темнела стена древнего леса, а серебряной лентой, разрезавшей долину пополам, вечно текла река — кормилица и защитница этих земель. Вот уже двое суток из самых высоких покоев замка, тех, что выходили окнами на восток, к восходящему солнцу, не доносилось ничего, кроме приглушенных стонов и тяжкого дыхания. Комната пропахла болью и травами. Двое суток омега, лорд Ким Сокджин, мучился в схватках, пытаясь произвести на свет наследника для своего альфы, лорда Ким Намджуна. Воздух в опочивальне был спëртым и сладковатым от запаха пота, крови и дыма целебных свечей. Сокджин, бледный и измождённый, его прекрасное лицо искажено гримасой немыслимой усталости, он вцеплялся пальцами в мокрую простыню. Его слабый сейчас аромат груши совсем померк. Рядом с Джином, не отходя ни на шаг, непрерывно находились две женщины омеги: учтивая и бледная придворная акушерка и молчаливая, с руками, исчерченными жилами, повитуха-травница из дальней деревни, что находилась у самой реки за старым лесом. Её привезли в спешке, когда стало ясно, что роды будут трудными. Роды были действительно трудными. На исходе вторых суток, когда силы Сокджина были на пределе, на свет один за другим явились два младенца, два мальчика-альфочки. Первый крик был сильный и злой. Второй — чуть тише, но такой же настойчивый. Сокджин едва успев увидеть своих детей, тут же потерял сознание. Акушерка, старая придворная омега, вышла распорядиться о приготовлении всего необходимого. В её отсутствие на свет появился третий ребёнок, которого Сокджин выталкивал из себя в потугах, находясь в беспамятстве. Третий мальчик-омега издал тихий, словно вздох, едва слышный писк, в тот момент, когда повитуха перерезала пуповину. Пока придворная акушерка, уставшая и растерянная, возилась с двумя крепкими альфочками, обтирая их и заворачивая в дорогие пелёнки, взгляд травницы упал на крошечного мальчика-омегу. Такой в этих стенах — обуза. Красивый приз для союза, но не более. В её деревне же, где жизнь зависела от урожая и милости леса, нежность и чуткость омеги ценились куда выше. Пока акушерка отошла, повитуха помогла измученному Сокджину явить на свет третьего младенца, затем быстрым, привычным движением обтёрла его, завернула хрупкое дитя в простую, грубую ткань. Безжалостная мысль родилась мгновенно. Повитуха спрятала младенца в глубокую корзину с травами, прикрыв сверху пучками сушеных растений. Сердце её колотилось, но рука не дрогнула. Она украла не просто ребëнка, она украла младшего близнеца правящего лорда. И едва она успела оправить складки своей потёртой одежды, как дверь в покои распахнулась. В проёме возникла акушерка, рядом с ней лорд Ким Намджун. Он не вошëл, а ворвался, заполняя собой всё пространство этой небольшой комнаты. Высокий, в дорогих одеждах, пахнущий сандаловым деревом. Его пронзительный взгляд скользнул по бледному, залитому по́том лицу супруга и перешёл на младенцев, которых акушерка робко протягивала ему. — Кто родился первым? — голос Намджуна был ровным, без единой ноты беспокойства о состоянии того, кто только что подарил ему близнецов. Его интересовало лишь наследие. Титул. Сила. Придворная акушерка замерла, её глаза округлились от ужаса. В хаосе, боли и невероятной усталости, под гнётом двух суток адских мук омеги, она… они все… забыли отметить, кто из альф появился на свет раньше. Два мальчика, близнецы, оба крепкие, оба с уже проступающей в ауре силой. Но кто из них наследник? — М-мой господин… — залепетала она, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Простите… мы… в суматохе… мы не пометили альфочек… не отметили первенца. Намджун медленно перевёл взгляд на неё. Молчание, повисшее в комнате, было тяжелее предрассветного тумана за окнами. Гуще и холоднее. Судьба всего рода Кимов, висевшая на волоске, была перечеркнута простой человеческой оплошностью. А в корзине у ног молчаливой травницы, прикрытый пахучими травами, тихо посапывал тот, чья судьба только что была украдена и переписана заново. Намджун стоял у бледного, как полотно, Сокджина. Он простоял так несколько долгих минут, в тишине, нарушаемой лишь прерывистым дыханием омеги и тихим посапыванием младенцев. Казалось, он взвешивал нечто большее, чем просто факт забывчивости слуг. — Что с ним? — резко спросил он у акушерки, не отводя взгляда от супруга. Акушерка, вся дрожа, прижала руки к груди. — Роды были очень трудными, милорд. Лорд Сокджин потерял много крови. Он очень слаб. Намджун молча развернулся и вышел из покоев, не проронив больше ни слова. Его уход был красноречивее любой брани. Но к ночи он вернулся. Свечи в покоях уже догорали, отбрасывая тени на стены. Сокджин, казавшийся хрупким и почти прозрачным в тусклом свете, сидел, прислонившись к груде подушек, и кормил грудью одного из сыновей. Второй альфа мирно посапывал в резной дубовой колыбели. От повитухи не осталось и следа — акушерка сказала, что та, выполнив свою работу, удалилась. Сокджин услышал шаги и поднял глаза. В его взгляде совсем не было страха, лишь усталая, безграничная любовь и тень печали. — Мой лорд всё ещё сердится на меня? — тихо спросил он. Голос его был слабым. Намджун остановился у кровати, глядя сверху вниз. Его тень накрыла и Сокджина, и младенца. — Ты предал меня. Наш замок. И наши земли, — слова прозвучали холодно и безапелляционно, как приговор. Сокджин покачал головой, и от печали его глаза стали чёрными. — Вы ошибаетесь, муж мой. Он не стал оправдываться, не стал умолять. Просто констатировал факт, глядя прямо в глаза своему альфе. Эта тихая уверенность, казалось, лишь сильнее раскалила гнев Намджуна. Он резко развернулся и, не сказав больше ни слова, снова вышел из спальни, оставив Сокджина наедине с детьми. Пряный аромат сандалового дерева, оставленный альфой, всё ещё витал в покоях, словно призрак его гнева. Сокджин бережно, с бесконечной нежностью уложил сонного младенца в колыбель рядом с братом и, с трудом прикрыв веки, почувствовал, как его тут же накрывает волна усталости. Но едва он погрузился в забытье, в дверь робко постучали. Сокджин не ответил, не найдя сил. И тогда непрошеный гость вошёл сам. Дверь тихонько скрипнула, и уже через мгновение комната наполнилась новым, чужим запахом — едким и сладковатым ароматом прокисших яблок. Сокджин резко открыл глаза. В тусклом свете угасающих свечей он увидел невысокую, сгорбленную фигуру в плаще. —Кто вы? И зачем вы здесь? — голос Сокджина дрогнул от слабости и тревоги. Тень приблизилась к ложу. — Я тот, кто пришёл спасти Вас, мой лорд. Сокджин сжал край одеяла. — Спасти? От кого? — От Вашего супруга. Он в бешенстве. Он не может простить Вас, — шëпот был настойчивым, ядовитым. — Но я ни в чëм не виноват перед мужем! — попытался возразить Сокджин, но в его словах прозвучала отчаянная мольба, а не уверенность. — Если бы он знал, какой из детей родился первым, то Вас бы здесь уже не было, милорд, — голос в темноте стал жёстче. — Но я слышал, как он говорил в зале совета. Поскольку правду установить невозможно, он выберет наследника сам. А второго ребенка… вместе с вами… бросит в подземелье. А может, даже… — Убьëт? — тихо, почти беззвучно, договорил Сокджин, и сердце его сжалось от ледяного ужаса. — Именно так. Но я спасу Вас, милорд. Вас и Вашего сына. — Моего сына? — Сокджин с недоумением посмотрел на две фигурки в колыбели. — Именно. Одного из них Вы должны оставить. Лорд Намджун подумает, что Вы точно знаете, кто родился первым, и поэтому оставили ему именно этого малыша. Ему нужен наследник, а Вам необходимо скрыться. — Бежать? — всё так же не понимал Сокджин, его разум отказывался воспринимать чудовищность этого плана. — Да, Ваша милость. Если Вам так угодно — бежать. Я помогу Вам выбраться из замка незамеченным, увезу и спрячу в надежном месте. Ночью я приду за Вами, милорд. Будьте готовы. Не сказав больше ни слова, фигура растворилась в темноте так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лишь терпкий, неприятный запах и тяжёлое бремя выбора в сердце омеги. Дубовая дверь в потайной комнате за покоями Сокджина мягко закрылась, заглушив неприятный, терпкий запах. Две фигуры, только что вышедшие оттуда, стояли в тусклом свете факела. — Этот глупый омега поверил каждому моему слову, мой любимый брат, — прошипел тот, кто только что предлагал Сокджину бежать. Мун Су отбросил капюшон, открыв лицо, поразительно похожее на лицо его собеседника — того самого стражника, что стоял днём у двери его светлости и дрожал перед Намджуном. Но в его глазах светился не страх, а холодный, расчетливый триумф. Его брат, Минджэ, нервно потер руки. — Но почему ты так уверен в этом? Лорд Намджун… он могущественен. Он может начать поиски. — Да потому что честные не сбегают! — резко оборвал его заговорщик. — Побег — это признание вины. Лорд ещё больше укрепится в своих подозрениях о предательстве Сокджина. Его ярость будет безгранична. И тогда ты, мой дорогой брат, будешь рядом. Ты утешишь его, поддержишь в час гнева и разочарования. И вскоре займешь место рядом с ним в качестве его новой пары. Нам нужна эта земля и Доунхолд, Минджэ! Вся власть должна перейти к нашей семье. Стражник задумался, в его глазах мелькали жадность и страх. — А Сокджин? Что с ним будет? — спросил он тихо. Усмешка заговорщика стала шире, оскалившаяся в оскале торжества. — А его я буду держать в страхе. Я расскажу ему ужасы о том, как лорд Намджун ищет его, чтобы казнить. Я окружу его тайной и изоляцией. Он, этот мягкосердечный дурак, сам не захочет искать правду и возвращаться к своему тирану-супругу. Он будет моей игрушкой. И гарантией того, что если наш план с тобой даст трещину, у нас на руках останется живой козырь — законный супруг лорда. — Но он не станет смотреть на омегу- стражника! — нервно прошептал брат, понижая голос, будто стены могли слышать. — Он видел меня сегодня у дверей своего супруга! Если я теперь явлюсь в Заречье… — Ты идиот? — резко, сквозь зубы, оборвал его Мун Су. Его глаза, холодные и жесткие, впились в испуганное лицо брата. — Лорд, у которого только что родился наследник, и которому нашептали об измене дражайшего супруга… Ты думаешь, он станет обращать внимание на какого-то стражника? Тень на стене! Ты уже сыграл свою роль, мой милый брат. Твоя дрожь и растерянность перед ним были верхом актёрского мастерства. Он запомнил тебя как жалкую, перепуганную служанку, а не как угрозу. Он схватил Минджэ за плечо, его пальцы впились в ткань одежды. — Переодевайся. Ночью ты проводишь Сокджина в Заречье. Возьми лодку у старой мельницы. И ни слова. Ни ему, никому. Понял? Брат кивнул, глотая воздух. Страх в его глазах медленно сменялся решимостью, подогретой обещанием будущей власти. — Понял, — выдавил он. — Ни слова. Он отступил назад, растворяясь в темноте коридора, чтобы сменить свой облик и вновь стать всего лишь тенью, готовой похитить лорда из его же замка. А его брат остался стоять в полумраке, на его губах играла тонкая, безжалостная улыбка. Паутина лжи была сплетена. Оставалось лишь дождаться, когда в неё попадутся все: и тиран-альфа, и его наивный супруг, и никем не замеченный омега в далёкой деревне. Судьба целого рода висела на волоске, и эти двое были готовы его перерезать.

***

Облака пыли, поднятые копытами его коня, медленно оседали на дороге, ведущей прочь от Доунхолда. Не показывая и вида, что он ещё слаб, Сокджин, оставив кормилицу в карете с новорожденным сыном, выехал вперёд. Ему нужно было это прощание. В одиночестве. Он резко дёрнул поводья, заставив коня развернуться на месте. И оглянулся. Замок стоял величавый и неприступный, купаясь в лучах заходящего солнца. Его башни тянулись к небу, словно чёрные свечи, а бойницы смотрели на него пустыми, невидящими глазами. В этом замке он был счастлив. За этими стенами он узнал вкус любви, тепло рук Намджуна на своей талии, тихих вечеров у камина, когда будущее казалось бесконечным и ясным. Теперь это был просто камень. Гробница его счастья. Его собственное Горе подкатило к горлу, сдавив его так, что перехватило дыхание. Оно переполняло его душу, выжигая всё на своём пути, оставляя после лишь пепелище воспоминаний. Каждый смех, каждое ласковое слово, каждый взгляд, полный страсти, — теперь всё это оборачивалось острым клинком, вонзающимся в самое сердце. Он с силой сжал поводья. Он не позволит себе кричать. Не позволит слезам течь здесь, на виду у этих стен, которые были ему домом. Одним последним, долгим взглядом он впитал в себя образ былого счастья. А потом резко развернул коня и пришпорил его, умчавшись прочь навстречу неизвестности, унося в сердце имя любимого и глубокую рану оставленной любви.

***

Сокджин плакал. Тихие, безутешные рыдания сотрясали его истощённое тело в тёмном шатре посреди леса. Он прижимал к груди одного из своих сыновей, того, кого он смог унести с собой в безумном ночном побеге. Малыш тихо посапывал, не ведая о трагедии, что разлучила его с кровом и семьёй. — Намджун… — снова и снова шептал Сокджин, уткнувшись лицом в тонкие волосы младенца, словно в них мог сохраниться знакомый аромат сандала. — Прости меня… я не хотел… Он не мог поверить, что больше нелюбим. Что взгляд его альфы, всегда такой тёплый и полный скрытой нежности, теперь был полон льда и подозрения. Каждое слово незнакомца с запахом прокисших яблок отдавалось в его сердце новой раной: «Он бросит вас в темницу… Он убьёт…» Он нежно, с бесконечной тоской, целовал лобик второго малыша, того, кого он был вынужден оставить. Того, кто сейчас остался в огромном, холодном Доунхолде, на попечении отца, считающего своего супруга предателем. Он оставил ему сына. Самого крепкого, самого сильного. Наследника. И этот поступок, этот невыносимый выбор, разрывал его душу на части. Он целовал крошечное личико, мысленно прощаясь, шепча слова любви, которые тот никогда не услышит. Расти сильным. Будь достоин своего отца. Прости меня, что оставляю тебя одного. За стенами его убогого убежища шумело чужое селение. А в сердце оставалась лишь ледяная пустота, выжженная болью предательства, которого он не совершал, и тяжестью прощания, которое он не мог пережить.

***

Планы братьев-злодеев, такие отточенные и коварные, чуть не рухнули в одно мгновение. Вместо того, чтобы покорно следовать в укромную деревушку в Заречье, как им было приказано, Сокджин, едва они миновали ближний лес и выехали на открытую дорогу, внезапно остановил коня. Его поза, ещё недавно сломленная и покорная, выпрямилась. В его глазах, подёрнутых влагой от слёз, вспыхнул знакомый огонь — отблеск той гордости, что когда-то делало его равным Намджуну. Омега всё ещё был очень слаб, но его осанка выдавала в нём благородную кровь Кимов. — Мы меняем направление, — тихо, но так, что было слышно каждому из десятка солдат, приставленных для «охраны», сказал он. — Мы едем не в Заречье. Мы отправляемся в замок Сумилья. К моим родителям. Сердце похитителя, переодетого в плащ простого оруженосца, ушло в пятки. Он вздрогнул, будто его хлестнули кнутом. Замок Сумилья. Владение старого, могущественного и воинственного рода, из которого происходил Сокджин. Его отец никогда не одобрял союза с Намджуном, считая того безжалостным выскочкой. Дело выходило из-под контроля и теперь пахло не просто скандалом, а настоящей войной. Если Сокджин появится там с рассказом об измене и угрозах — его отец не станет разбираться. Он поднимет знамёна. Капитан маленького отряда, верный вассал Намджуна, нахмурился. — Милорд, наши приказы… — Ваши приказы — сопровождать меня, — холодно ответил Сокджин. — Или вы готовы силой вернуть в замок омегу лорда Намджуна с его новорожденным сыном? Его взгляд скользнул по солдатам, и каждый невольно опустил глаза. Поднять руку на родича правящего лорда, да ещё и с младенцем на руках — немыслимое святотатство. Отряд повернул к границам Сумильи. Похититель, сжимая поводья, лихорадочно соображал. Его брат, Минджэ, остался в Доунхолде, готовясь обольщать опьяненного гневом Намджуна. А их главная пешка, «предатель» Сокджин, вместо того чтобы бесследно сгинуть, направлялся прямиком в лоно своей могущественной семьи, неся с собой семя будущей войны. И самый страшный вопрос, который терзал его теперь: пойдет ли Сокджин до конца? Сможет ли он, с его мягким сердцем, поднять меч против своего мужа и своего же ребёнка, оставшегося в Доунхолде? Или его бегство — это не признание вины, а отчаянная попытка найти правду и защитить обоих сыновей ото лжи, в которую он сам попал? Поле битвы сместилось. И братья-заговорщики внезапно оказались на краю пропасти.

***

— Я даже имени его не знаю, — печалился Сокджин, орошая слезами тёмные волосы младенца, прижимая его к своему сердцу. Он сидел в походной палатке, разбитой на ночь по дороге в Сумилью. За пределами холщовых стенок были слышны приглушённые голоса солдат, треск костра. А он один в полумраке, с комом горькой тоски в горле. Он подарил жизнь двум сыновьям, но один из них остался безымянным призраком в его памяти. Тот, кого он оставил в холодных стенах Доунхолда. Тот, чьё первое дыхание он слышал, чьё тепло чувствовал, но имени ему так и не дал. В спешке, в угаре боли, страха и чудовищного обмана он не успел. Как бы я назвал тебя, сын мой? — мысленно взывал он к стенам замка, оставшимся далеко позади. — Твой отец… дал ли он тебе имя? Моё имя? Его? Или ты для всех просто «наследник», лишенный папиной ласки? Эта мысль ранила больнее, чем любое обвинение в предательстве. Он не знал имени своего ребёнка. Он не сможет позвать его, даже если однажды… однажды у него появится шанс. Слёзы капали на щёчку спящего малыша, которого он унёс с собой. Этот, по крайней мере, будет носить имя, данное любящим родителем. Этот будет знать, что у него есть папа. А тот, в Доунхолде… останется безмолвной, безымянной раной в его душе, вечным укором и вопросом без ответа. — Будет ли он добрым? — шёпотом обращался Сокджин к ночной тишине, глядя на пламя свечи. — Или гнев отца отравит его сердце? Станет ли он спрашивать о своём папе? Он боится ответов. Боится, что его сын, оставшийся в Доунхолде, вырастет таким же холодным и подозрительным, как Намджун в дни их разлада. Что ему с детства будут шептать о папе-предателе, и тот даже не захочет искать правду. Внезапно малыш на его руках зашевелился, и крошечная ручка сжала его палец. Сокджин посмотрел на разумные, ясные глаза младенца, словно ищущие его взгляда даже в полумраке. — Юнги, — имя срывается с его губ само собой. — Я назову тебя Юнги. Ты будешь знать правду. Ты будешь знать, что тебя любят. И в этот миг клятва застыла в его сердце. Он не просто бежал сейчас, он искал силы, чтобы однажды вернуться. Ради Юнги. Ради безымянного сына за стенами Доунхолда. Ради правды, которую у него украли. Пусть Намджун считает его предателем. Он докажет, что его любовь была и остаётся светлой и чистой.