ТРИПЛЕТ

Юнги.

Боль была первым ощущением, что вернулось к нему. Тупая, раскатистая, пульсирующая в висках. Юнги лежал на земле, уткнувшись лицом во влажный мох и прошлогоднюю листву. Воздух пах сыростью, грибами и его собственной кровью. Он не помнил, сколько пролежал так. Часы спутались в клубок, сознание утекало и возвращалось, оставляя после себя лишь обрывки: крики, лязг стали, чьё-то грубое ругательство. А потом — удар. Тяжелый, по затылку, погрузивший его в беспамятство. Собрав волю в кулак, он попытался приподняться на локте, но тело не слушалось. И только тогда он с пронзительной ясностью осознал: его руки были грубо стянуты за спиной толстым, намертво затянутым ремнём. Холодный ужас пронзил его острее любой боли. Взгляд, затуманенный адской пульсацией в черепе, медленно сфокусировался. В нескольких шагах от него, прислонившись к замшелой сосне, стоял невысокий омега,на взгляд совсем юнец, со светлыми, выгоревшими на солнце волосами, выбивающимися из-под простого кожаного капюшона. Свой меч Юнги обнаружил в руках юноши. Заметно было, что его руки не привыкли к этому мечу, но тем не менее хватка была уверенной. Дорогое оружие, с изысканной гардой и идеально отточенным клинком, сейчас выглядело неуместно и неправдоподобно в этих маленьких руках. Но больше всего Юнги поразило его лицо. Омега не просто смотрел на него,он откровенно пялился без тени страха, изучая лежащего в грязи альфу, как диковинное насекомое. И на его губах играла наглая, самодовольная ухмылка, от которой кровь Юнги ударила в голову с новой силой. — Эй, аристократ, — голос у омеги был насмешливым и слегка хрипловатым. — Хороший кусок железа. Тяжёлый, правда. Небось, больше для пафоса, чем для дела? — Брось, пока не поранился. Рыцарский меч детям не игрушка, — прошипел Юнги, его голос был хриплым от боли и унижения. В ответ омега звонко и нагло рассмеялся. Смех был дерзким, словно он слышал самую забавную шутку в своей жизни. Слепая ярость затмила благоразумие. Юнги с рыком сделал резкий рывок, пытаясь подняться на ноги, используя инерцию, чтобы хоть как-то обрушиться на насмешника. Но он даже не успел выпрямиться во весь рост. Мир взорвался белой вспышкой боли. Омега не отступил. Напротив, он сделал молниеносный шаг вперед, и нога его взметнулась в коротком, сокрушительном ударе. Это был не грубый пинок — это был отточенный, техничный приём, в котором была вся мощь и скорость, какие только могло выжать это, на первый взгляд, хрупкое тело. Он попал Юнги точно в грудь, в солнечное сплетение с такой силой, от которой у альфы перехватило дыхание и потемнело в глазах. Юнги рухнул обратно на землю, захлебываясь воздухом, который не мог вдохнуть. Шок от удара был почти сильнее самой боли. Приёмом, которым владеют даже не многие альфы. Откуда... как этот уличный омега... — Я же говорил, поранишься, — голос сверху прозвучал насмешливо, передразнивая альфу, пока Юнги лежал, беспомощно хватая ртом воздух. Светловолосый парень снова перехватил меч в руке, явно давая понять, что первая угроза была не шуткой. — Лежи спокойно, аристократишко. Мне нужен ты живым. Пока что. — Что ты задумал, ребёнок? — Юнги с силой выдохнул, пытаясь скрыть, как ему трудно дышать. — Твои игры становятся опасными, сосунок. Не боишься, что я освобожу руки, и тогда тебе пиздец. Омега рассмеялся ещё громче, запрокинув голову. Дерзкий, абсолютно бессовестный смех, который эхом разносился по лесу. И в этот момент Юнги уловил аромат омеги — нежный, сладковатый, как мёд, с лёгкой горьковатой ноткой полыни. Этот контраст между хрупким, почти цветочным запахом и грубой силой, которую он только что продемонстрировал, сбивал с толку. Взгляд Юнги непроизвольно скользнул по его грациозно изогнутой шее, открытой и беззащитной, пока тот смеялся, задрав голову к небу. И в мыслях, сквозь туман боли и злости, родился навязчивый вопрос: Как? Как такой хрупкий омега может быть столь ловким, сильным, наглым и бессовестно смотреть альфе прямо в глаза? Омега перестал смеяться, опустил голову, и его насмешливый взгляд снова встретился с взглядом Юнги. — Страшно, — сказал он, притворно содрогаясь. — До дрожи в коленках. Но пока что дрожать тут будешь только ты, «сосунок». — Зачем ты связал меня? — пробормотал Юнги, всё ещё пытаясь отдышаться после удара. Каждое слово давалось с трудом. Омега лениво перевернул в руке дорогой клинок, поймав солнечный зайчик на полированной стали. — Хочу выяснить, кто ты и откуда, — ответил он, и его ухмылка стала ещё шире. — Судя по твоему мечу, ты не простой путник. Рыцарь? Значит, за тебя можно получить хороший выкуп. Твои родные или твой господин заплатят, чтобы вернуть такого ценного альфу живым и... почти невредимым, — он многозначительно посмотрел на Юнги, всё ещё корчащегося от боли в груди. В его глазах не было ни капли страха, только холодный, практичный расчёт. Этот омега явно знал цену и людям, и металлу. Мысль обожгла его сознание. Если бы не вчерашняя битва... Если бы не тот изматывающий бой с бандой мародеров на границе, где он получил ранение, а затем удар по голове и потратил уйму сил, он бы никогда не оказался в таком унизительном положении. Он бы не был так слаб, так уязвим. Этот жалкий омега не смог бы даже приблизиться к нему. Но факт оставался фактом: он лежал на земле, со связанными за спиной руками, а его собственный меч был в руках у какого-то наглого мальчишки, который теперь глумился над его беспомощностью. Ярость кипела в крови, требуя немедленного действия, мести, сокрушения. Но суровые уроки воинской подготовки взяли верх. Сейчас, в его состоянии, любая попытка наскоком была обречена. Он лишь снова опозорится или, что хуже, получит новую травму. «Надо выждать» — пронеслось в его голове с холодной ясностью. Отдохнуть. Набраться сил. Пусть этот дерзкий щенок думает, что одержал победу. Пусть тешится своим мнимым превосходством. Юнги прикрыл глаза, делая вид, что смирился или потерял сознание, но каждый его мускул был напряжён, как тетива. Он концентрировался, заставляя дыхание выравниваться, а разум — проясняться. «И тогда, — пообещал он себе, и это обещание было слаще любой мести, — тогда я покажу этому дерзкому мальчишке, кто тут альфа. И кому он посмел бросить вызов».

***

Юнги проснулся от резкого, знакомого лязга стали о сталь. Голова всё ещё гудела, но острая боль сменилась тупой, ноющей тяжестью. Он лежал в той же позе, и первое, что он ощутил — это жгучее онемение в руках, все так же грубо стянутых за спиной. Всё тело ныло, протестуя против долгого лежания на холодной земле. Он заставил себя приоткрыть веки, всматриваясь в окружающую его темноту. Юнги отметил, что уже наступила глубокая ночь. Чуть поодаль, в просвете между деревьями, где лунный свет серебрил мох и корни, метались четыре фигуры. Трое против одного. И даже во мраке, даже на расстоянии, Юнги безошибочно уловил знакомый уже аромат, тот самый медовый шлейф. Сейчас он был насыщеннее, с явной горькой ноткой адреналина и пота. Это был всё тот же омега. Но сейчас он дрался не на жизнь, а на смерть. Трое нападавших, крупные и тяжелые альфы, пытались взять его в кольцо. Меч Юнги днём ещё выглядел в его руках игрушкой, сейчас описывал в воздухе смертоносные дуги, отбивая атаки со всех сторон. Омега двигался с потрясающей, почти звериной грацией. Короткие, резкие выпады, мгновенные отскоки, увороты, которые казались невозможными. Он был как тень, скользящая между деревьями, но его удары были вполне материальны и опасны. Юнги, сам опытный боец, сквозь пелену собственной боли и злости с холодным изумлением признал: этот омега дрался блестяще. Эффективно, без лишних движений, компенсируя недостаток силы расчётом и скоростью. Но один против троих... Рано или поздно его достанут. И странная мысль, острая и неожиданная, кольнула Юнги: он не хотел, чтобы этот наглый, невыносимый омега проиграл. Потому что его поражение означало бы конец и для самого Юнги. С завидным упорством омега наступал на противника, оттесняя его к кромке леса. Его меч, тот самый, что Юнги считал слишком пафосным, поблескивал в лунном свете, выписывая смертоносные узоры. Он успевал отразить удары двух альф с флангов, ослепляя их скоростью, и при этом продолжал яростно атаковать центрального, заставляя того пятиться. Юнги на мгновение отвел взгляд, лихорадочно ощупывая глазами землю вокруг в поисках острого камня, сучка, чего угодно, чтобы перепилить ремень на запястьях. Это был его шанс, пока всё внимание приковано к схватке. Но едва он вернул взгляд на поле боя, как застыл, увидев невероятную сцену. Омега, использовав мгновение, когда один из фланговых противников занес меч для удара, сделал невозможное. Он не стал отскакивать. Вместо этого он рванулся вперед, подставив под удар второго альфы спину, но не реальную, а как приманку. И в этот миг его собственный клинок, дерзко развернутый в руке, со всей силы вонзился в бок центрального противника. Тот замер с широко раскрытыми от неверия глазами, прежде чем с хриплым стоном рухнуть на колени. Омега с силой оттолкнул его тело от себя, резко уперев ногу в живот нападавшего, отбросив того на несколько шагов назад. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием омеги и предсмертным хрипом раненого. Он стоял, освещённый луной, с окровавленным мечом в руке. И его взгляд, полный дикой, неукротимой ярости, метнулся в сторону Юнги, будто чувствуя его пристальное внимание. Вскоре один из оставшихся нападавших, воспользовавшись мгновенной передышкой, сделал резкий выпад в сторону омеги. Но тот, казалось, предвидел это. Сделав умопомрачительное сальто в воздухе, он вновь оказался на ногах, приземлившись почти рядом с Юнги. Теперь его тяжёлое, с хрипом дыхание было слышно отчетливо — омега выдыхался. Неизвестно, сколько ещё атак он успел отразить, пока Юнги проваливался в беспамятство. — Развернись! — резко крикнул омега, его голос сорвался на хрипоту. Юнги, не раздумывая, повиновался, повернувшись к нему спиной. И в следующее мгновение почувствовал, как ветер от взмаха клинка коснулся его запястий. Раздался сухой щелчок, и ремень, сковывавший его руки, разлетелся на части. Свобода. Кровь хлынула в онемевшие конечности, причиняя боль, которая была в тысячу раз слаще любого плена. Увидев, что к омеге пришла помощь, и пленный альфа теперь свободен, нападавшие замерли на мгновение. Их уверенность сменилась холодным расчётом. Двоих против такого дуэта, даже уставшего омеги и измотанного, но полного решимости альфы, шансов было мало. Один из них, видимо главарь, резко свистнул. Они синхронно отступили на несколько шагов вглубь леса, не поворачиваясь спиной, всё еще держа клинки наготове. А затем, словно по команде, развернулись и пустились бежать, мгновенно растворяясь в густой темноте между деревьями. После лязга металла и топота ног резко наступила тишина. Слышалось только тяжелое, прерывистое дыхание омеги и свист воздуха в легких Юнги, который медленно поднимался на ноги, растирая онемевшие запястья. Стоило Юнги сделать два шага в сторону омеги, как у его горла тут же оказалось остриë его же собственного меча. Он замер, чувствуя холодный металл, прижатый к коже. Омега держал клинок с прежней уверенностью, но теперь в его позе читалась не просто наглость, а готовая сорваться в дело угроза. Юнги видел капли пота, стекающие по запачканному сажей и кровью лбу, видел, как напряжена его шея, и как бешено бьется пульс в основании горла. Он смотрел в эти глаза, расширенные адреналином и усталостью. В них не было ни страха, ни покорности, лишь стальная воля и оскал загнанного зверя, готового сражаться до конца. И Юнги чувствовал, как в этих глазах, бездонных и злющих, тонет его сердце. Не от страха, а от чего-то тревожного, что заставляло кровь бежать быстрее. — Ты ранен, — голос омеги стал хриплым. Он, не опуская меча, двинул подбородком в сторону бока Юнги, где тёмное пятно на одежде расползлось, пропитанное кровью. — Переживу, — отрезал Юнги, хотя стреляющая боль с каждым движением напоминала о себе. — Рану надо обработать. Услышав в его тоне нотки чего-то, отдаленно напоминающего заботу, Юнги не удержался от едкой ухмылки. — Ты переживаешь за меня, омега? Клинок у его горла дрогнул, а в серо-голубых глазах вспыхнуло раздражение. — Я переживаю, что за порченную шкуру мне дадут денег меньше, чем я рассчитывал. И теперь настала очередь Юнги смеяться. Коротко, тихо, но искренне. Этот звук, казалось, удивил их обоих. Он откинул голову назад, рискуя оцарапать горло о лезвие, и рассмеялся снова, глядя на хмурое лицо своего похитителя. — Не бойся, — проговорил он, когда смех стих, и в его голосе внезапно появилась опасная мягкость. — За меня заплатят столько, что хватит и на лечение, и на твою безбедную жизнь. Если, конечно, ты доведешь это дело до конца. Взгляд Юнги медленно скользнул по напряженным плечам омеги, задержался на чуть расстегнутом вороте рубахи, обнажавшем ключицы и полоску бледной кожи. В этом жесте не было ни страха, ни покорности, лишь изучающее, почти отвлеченное любопытство. В свою очередь, омега почувствовал этот взгляд, как физическое прикосновение. Он напрягся ещё сильнее и плотнее, почти вжимая, придавил лезвие к коже альфы, видя под сталью пульсацию жизни. — Не забывай. Пока ещё ты находишься в моей власти, — его голос прозвучал резко, но в нем проскальзывала тень неуверенности, которую он тут же подавил. И в ответ смех Юнги вновь зазвучал в ночном лесу — низкий, бархатный и полный какого-то странного торжества. Он звучал так, будто пленник знал какую-то великую тайну, недоступную его тюремщику. И от этого звука по спине омеги пробежали противные холодные мурашки. Юнги сделал резкое, почти небрежное движение вперёд, как будто собираясь пройти сквозь лезвие, как сквозь паутину. И тут же по его шее, чуть ниже линии челюсти, потекла тонкая струйка крови. Алая и яркая на фоне бледной кожи. Она была неглубокой — скорее царапина, чем рана, но знаковой. Омега ахнул и инстинктивно отдернул клинок на сантиметр, его глаза расширились от шока. Он не ожидал такого бесстрашия, такой готовности к саморазрушению. Юнги даже не поморщился. Он лишь медленно поднял руку, стёр каплю крови пальцами и, не отрывая взгляда от побледневшего лица омеги, облизал их. — Вот видишь, — тихо произнёс он, и в его глазах плясали опасные огоньки. — Ты не готов меня убить. А это, мой милый похититель, делает тебя уязвимым. Спустя несколько напряженных минут, в течение которых они просто смотрели друг на друга — один с вызовом, другой с подавленной яростью, — омега резким жестом откинул меч в сторону. Клинок с глухим стуком упал на землю. — Ладно, чёрт с тобой! — выдохнул он, проводя рукой по лицу. — Раздевайся. Я должен осмотреть твою рану. В его голосе не было ни капли прежней насмешки, лишь сухое раздражение. Он повернулся, порылся в своей походной сумке и достал оттуда чистую тряпицу и небольшую кожаную флягу, вероятно, с какой-то настойкой. Юнги, всё ещё чувствуя жгучую царапину на шее, медленно, не спуская с него глаз, стал расстегивать застежки на своем кожаном жакете. Доверие было шатким, но иного выбора сейчас не было. — Что ты делаешь в этих лесах один? — спросил Юнги, раздвигая пропитанную кровью ткань рубахи. Вопрос остался без ответа, и он тут же понял свою оплошность. Если этот омега до сих пор не счел нужным назвать свое имя, то вряд ли станет раскрывать свои цели. Тот, не глядя на него, резко тряхнул головой, отбрасывая со лба светлые пряди. — Ложись и не болтай, — буркнул он, доставая из фляги тряпицу и смачивая её жидкостью с резким, лекарственным запахом. — Или хочешь, чтобы я заткнул тебя чем-нибудь? — О-о-о, — сладострастно протянул Юнги, притворно закатывая глаза. — Я бы предпочёл один кляп, но не думаю, что ты... Он не успел договорить, как получил ощутимый пинок по бедру. Удар был не сильным, скорее отчитывающим, но достаточно резким, чтобы заставить его дёрнуться и нахмуриться. — Я же сказал — не болтай, — проворчал омега, прижимая пропитанную настойкой тряпку к ране на боку Юнги. — Или тебе сложно понять? Следующий раз будет больнее. И цель будет повыше. Жидкость жгла плоть огнём, и Юнги стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть. Но в его глазах, несмотря на боль, продолжал играть вызывающий огонёк. Эта игра была опасной, но чертовски увлекательной. — Ты горишь, рыцарь! — заметил омега, убрав тряпку. Кожа вокруг раны была красной и воспалённой, а из самой раны сочилась мутная жидкость. — И рана твоя начинает гноиться. Здесь не так далеко есть охотничий домик, я отведу тебя туда. Там можно развести огонь и вскипятить воду, ну и хотя бы выспаться. Юнги молча кивнул, понимая, что спорить бесполезно. Лихорадочная дрожь, которую он до этого подавлял, теперь пробирала его с новой силой. Мысль о крыше над головой и тёплом огне казалась раем. Омега встал, подобрал меч и сунул его обратно в ножны у своего пояса. Он коротко бросил: — Вставай. Если упадёшь, тащить не буду, оставлю на съедение волкам.

***

К утру они наконец добрались до избы, спрятанной в глубине леса. Юнги чувствовал себя совершенно вымотанным, ноги подкашивались, а рана пылала огнем, но он всё ещё держался, не желая показывать всю степень своей слабости. Внутри было неожиданно чисто, уютно и пахло сушеными травами. Достаточно большой очаг был аккуратно сложен из камня, а рядом лежала внушительная поленница сухих дров. Омега молча развел огонь, и первое, что он сделал, — положил меч альфы на грубый деревянный стол, лезвием от себя. Этот жест был красноречивее любых слов: перемирие, пусть и временное. Затем он вышел наружу и вскоре вернулся с целой кожаной флягой воды, которую вылил в подвешенный над огнём массивный котелок. — Ложись, рыцарь, — его голос прозвучал устало, но твёрдо. Он повернулся и посмотрел на Юнги, который всё ещё стоял, прислонившись к косяку. — Если ты передо мной решил геройствовать, то не стоит. Я не оценю. — Заботишься, чтобы побольше выручить за меня денег? — ухмыльнулся Юнги, медленно сползая по стене на пол у очага. Омега, помешивая воду в котелке, бросил на него короткий насмешливый взгляд. — Ну ты ж не вельможа какой, рыцарь? Вряд ли за простого вояку дадут уж очень много. — А что если так? — пробормотал Юнги, закрывая глаза. Жар от огня приятно согревал его озноб. — Ты ещё скажи, что лорд, — фыркнул омега. — Шутник, — но в его усмешке вдруг прозвучала лёгкая неуверенность, будто он впервые допускал, что его пленник может быть кем-то большим, чем просто заблудившимся стражником. — Меч твой дорогой, из хорошей стали, — омега бросил взгляд на клинок, лежащий на столе. — Но он мог быть просто украден. Или снят с тела какого-нибудь знатного покойника. Он подошёл к Юнги, присев на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. В глазах его читался уже не просто расчёт, а пристальное изучение. — Уверен, что за простого рыцаря, даже с таким клинком, станут платить баснословные суммы? — его голос стал тише, в нём появились нотки сомнения. — Или ты всё-таки что-то скрываешь, «шутник»? — А может, ты шпион? — Омега склонил голову набок, изучая Юнги с новым подозрением. — В любом случае, на этой земле ты находишься не просто так. Чего-то ищешь? Или кого-то? Его взгляд стал пронзительным, будто он пытался прочитать ответ прямо на лице альфы. Прежняя насмешливость исчезла, уступив место холодной настороженности. Лес вокруг замка Лоствуд был спорной территорией, и появление вооруженного незнакомца с дорогим оружием не сулило ничего хорошего. Юнги почувствовал, как напряглось его тело. Эта игра внезапно стала куда опаснее. — Сумилья находится в нескольких днях пути отсюда. Ты шёл туда или оттуда, рыцарь? — омега не отступал, его тихий голос стал настойчивым, как капелька, точащая камень. Юнги с силой выдохнул, ярость от бессилия и жар заставили его говорить резче, чем следовало: —Ты начинаешь действовать мне на нервы. Или молчи, или проваливай. В ответ омега лишь усмехнулся — коротко и язвительно. —Вот обработаю твою рану, и сразу. — Что сразу? — буркнул Юнги, уже чувствуя подвох. — Свалю, — омега отчётливо выговорил это слово, вставая и направляясь к кипящему котлу. — Справишься тут один, «герой»? Или всё-таки стоит мне остаться... за соответствующую плату, конечно? — Проваливай, — выдохнул Юнги, отворачиваясь к стене. Боль и усталость взяли верх над гордостью, но сдаваться полностью он не собирался. Омега на мгновение замер, затем пожал плечами с преувеличенным безразличием. — Как скажешь. Он окунул тряпку в кипяток, выкрутил её и, не говоря ни слова, бросил дымящийся комок прямо на пол рядом с Юнги. Пар поднялся к потолку. — Удачи с гангреной, аристократ. Надеюсь, твои люди найдут тебя раньше, чем волки учуют запах гниющего мяса. Развернувшись на каблуках, он направился к двери, его силуэт чётко вырисовывался на фоне полуденного неба в дверном проёме.

Замок Лоствуд

(Затерянный лес)

Гул приглушенных разговоров в просторном обеденном зале замка Лоствуд резко оборвался, когда массивные дубовые двери с грохотом распахнулись. На пороге стоял Чимин. Его дорогая, обычно безупречная одежда была в пыли и пятнах, волосы растрепаны ветром, а на щеке краснела свежая ссадина. — Чимин! — голос лорда Пака прозвучал громко, в нём смешались гнев, недоумение и ужас. Он встал из-за стола, его лицо покраснело. — Почему ты врываешься в обеденный зал в таком виде? Грязный, в рваной одежде! Где тебя носило? И почему твой конь пришел в замок один? — он умолк, с ужасом глядя на сына. — Где твои манеры? Сегодня к обеду приглашен твой жених! Чимин, тяжело дыша, проигнорировал присутствующих. Его взгляд, полный решимости и гнева, был прикован к родителю. — Папа, — его голос, хриплый от усталости, прозвучал в наступившей тишине оглушительно четко. — Я уже тысячу раз говорил, что не собираюсь замуж! Ни за какого лорда, ни за какого наследника! Лорд Пак, бордовый от ярости и стыда, бросил короткое «Прошу прощения!» в сторону ошеломлённых гостей и ринулся из зала вслед за сыном. Он нагнал Чимина в длинном, пустом коридоре, далеко от посторонних ушей. — Объяснись! — прошипел лорд Пак, хватая сына за плечо и заставляя того развернуться. Его гнев уже сменялся тревогой, проступавшей сквозь суровую маску. — Что, чёрт возьми, происходит? Ты выглядишь так, будто на тебя напали разбойники! Из полумрака в дальнем конце коридора послышались неторопливые, уверенные шаги. Из тени вышел хозяин замка, отец Чимина. Его лицо было спокойным, но взгляд твёрдым и понимающим. — Твой сын уже давно сам возглавил всех «разбойников» в наших лесах, — тихо произнёс он, обращаясь к лорду Паку, но глядя на Чимина. В его голосе не было осуждения, лишь усталая констатация факта. Он подошёл к сыну и положил руку ему на плечо, совсем не так, как это сделал его взволнованный супруг. — Сынок, иди, отдохни и приведи себя в порядок, — его голос стал мягче. — Тебе, судя по всему, изрядно досталось этой ночью. Обсудим всё потом. — Спасибо, отец, — тихо, почти беззвучно выдохнул Чимин. Он быстро, не поднимая глаз, прошёл мимо родителей, чувствуя на себе тяжелый взгляд одного и спокойный другого. Его плечи были напряжены, а в висках стучало от усталости и пережитого напряжения. Он не оглядывался, пока не достиг знакомой резной двери в свои покои. Щелчок замка прозвучал особенно громко, отгораживая его от всего мира. Прислонившись спиной к прохладному дереву, Чимин закрыл глаза и выдохнул, наконец позволяя дрожи и усталости охватить себя. В тишине и одиночестве своей комнаты оставался лишь запах леса, пыли и чужих трав, прилипший к одежде. Он проспал несколько часов, после чего спустился в уже опустевший зал. Ужинал Чимин один. Он попросил прислугу собрать ему продуктов на несколько дней. Конюх уже вывел из стойла лошадь молодого лорда в тот момент, когда во дворе появились его родители. Папа всё так же смотрел осуждающе: — Тебе пора замуж, а ты все скачешь по лесам. И ещё неизвестно, чем ты там занимаешься. Наше положение шаткое, твоё замужество могло бы вывести семью из кризиса — такой выгодный жених к тебе сватается. — Так выходи за него сам, папа! Уверен, отец вздохнëт с облегчением.... — Что ты несëшь, Чимин? — Поменьше приёмов, папа, и наше состояние ещё может.... Не успел он договорить, как получил звучную оглушительную оплеуху. — Я не выйду замуж ни за этого, ни за кого другого, — процедил Чимин сквозь зубы и одним прыжком влетел в седло высокого для него коня.

***

Он вернулся в охотничий домик, привязав лошадь у входа, уже глубокой ночью. Внутри пахло дымом, смоляными дровами, лесным вереском и болезненным жаром. Два мешка с припасами грузно опустились на стол, нарушая тишину. Юнги лежал там же, где его оставили, но теперь его тело било в сильной лихорадке. Он метался в полудреме, бредя обрывками фраз, его лицо покрывал нездоровый румянец, а одежда была мокрой от пота. Чимин, отбросив всё лишнее, быстро подошёл к очагу, раздул огонь и принялся готовить отвар из принесённых трав. Его движения были резкими, но точными — ни тени прежней насмешки, лишь сосредоточенная решимость. Омега ухаживал за Юнги, обтирая его лицо и шею прохладной влажной тряпицей, пытаясь сбить жар. Его обычные движения, такие резкие и уверенные, теперь были осторожными. Он бормотал себе под нос, то ли ругая альфу за упрямство, то ли убеждая самого себя, что всё делает правильно: — Держись, рыцарь. Ты должен выжить. Я ещё не получил за тебя ни монеты, — но в его голосе не было прежней жадности, лишь смутная, настойчивая тревога. Он снова смочил тряпку, капнув в воду несколько капель эфирного масла, и осторожно провел ею по горячему лбу Юнги. — Я найду его, папа. Клянусь тебе, — вырвалось у Юнги в бреду, его голос был хриплым от жара и полным отчаянной решимости, которой он был лишён в сознании. Чимин, наклонясь, снова осмотрел рану. Края её воспалились ещё сильнее, покраснение расползалось по коже зловещими лучами. Положение и вправду не обнадёживало. Лихорадка была не просто слабостью, это был грозный признак заражения. Он отбросил в сторону остатки сомнений и насмешек. Этот высокомерный, невыносимый альфа сейчас был просто раненым человеком, которому грозила смерть. И, как ни странно, мысль об этом заставила что-то внутри Чимина сжаться. — Чёрт, — тихо выругался он. — Ладно, рыцарь. Помощь, говоришь? Получишь. Только выживи, ради всего святого. Он достал из своего походного мешка маленький, хорошо отточенный нож и подержал лезвие в пламени, готовясь к тому, от чего любой лекарь в замке съёжился бы — к очистке раны. Во время мучительно неприятной процедуры, когда лезвие касалось воспалённой плоти, рыцарь не издал ни звука. Лишь мышцы на его теле напрягались в такт каждому движению, а на лбу проступали капли пота, смешиваясь с влагой от компрессов. Чимин, стиснув зубы от сосредоточенности, работал быстро и чисто. После того как гной был удалён, и рана промыта крепким травяным настоем, он взял чашку с приготовленным отваром. Осторожно приподняв голову Юнги, он стал медленно вливать тёплую горьковатую жидкость ему в рот, следя, чтобы тот не поперхнулся. — Глотай, — приказывал он тихо, но настойчиво, протирая подбородок альфы, с которого стекали излишки отвара. — Это должно помочь. Должно. По домику пополз стойкий аромат вереска. Чимин втянул запах и на секунду задумался. Среди травяных настоев этот запах стал выделяться всё более отчётливо. Только сейчас омега понял, что вереском несёт от этого грубого, надменного, неотëсанного Альфы.