ТРИПЛЕТ

Чимин

Чимин появился в Лоствуде спустя двое суток. Всё это время он не спал, не отходя от альфы в той самой охотничьей избе, куда привёл его, чтобы тот отлёживался после тяжёлого ранения. Лишь когда опасность заражения миновала, а дыхание Юнги стало ровным и глубоким, Чимин оставил ему запас воды, еды и целебных отваров, сел на коня и поскакал домой. Он въехал во двор в одежде, пропахшей дымом, травами и чужим потом. Его собственное лицо было серым от усталости, под глазами залегли тёмные тени. Первой, кто бросился к нему, была не стража и не отец, а его старая нянюшка Уйи. Она сразу увидела в нём не непослушного отпрыска, а измождённого, дошедшего до предела человека. — Чиминушка, родной мой... — её голос дрогнул от беспокойства. Она обняла его, не обращая внимания на грязь. — Где ты пропадал? Ты весь измучен... Тут в замке переполох, твой жених... Он прибыл и очень недоволен твоим отсутствием. Говорил с твоим отцом строго. Весь двор на иголках. Чимин едва слышал её. Мысли его всё ещё были там, в лесу, с высокомерным, упрямым, но всё ещё беспомощным альфой, которого он бросил, потому что должен был вернуться в замок.Чувство долга к семье боролось в нём с новым, странным чувством ответственности за того, кого он спас. И теперь ему предстояло войти в замок и встретиться с другим альфой — тем, за кого его хотят выдать замуж. Усталость делала эту перспективу невыносимой. Уйи,та самая нянька, не дожидаясь приказов свыше, тут же взяла всё в свои опытные руки. Она распорядилась, чтобы слуги немедленно налили горячей воды в глубокую медную ванну в покоях Чимина, добавив в неё ароматных масел — лаванды для успокоения и розмарина, чтобы прогнать усталость. — Омега должен отдохнуть и смыть с себя всю эту дорожную пыль и тягость, — сказала она твёрдо, почти заталкивая Чимина в его комнаты. — А уж потом являться перед кем бы то ни было. Никаких разговоров, пока не примешь ванну и не съешь хоть немного бульона. Слышишь меня, птенец? Её забота была не просто гигиеной. Это был ритуал очищения, попытка смыть не только грязь, но и напряжение, страх и запах чужой крови, который, как ей казалось, витал вокруг него. Она давала ему островок спокойствия и нормальности перед тем, как его снова бросит в водоворот семейных ожиданий и чужих требований. — Нянюшка, — голос Чимина был беззвучным шёпотом, полным отчаяния. Он позволил ей снять с себя грязный плащ. — Неужели он до сих пор здесь? Я ведь однозначно сказал родителям, что не собираюсь замуж. Уйи вздохнула, её глаза наполнились бездонной грустью и пониманием. — Говорил, говорил, птенчик мой. Но слова твои для них как ветер о каменные стены. Этот альфа, жених твой... он прибыл с богатыми дарами и ещё более богатыми обещаниями для твоих родителей. Союз с его домом сулит большую выгоду. Твоё «не хочу»... — она горько покачала головой, поправляя его растрёпанные волосы, — для них оно весит меньше пылинки. Он здесь, и он ждёт. И будет ждать, пока его не примут должным образом. — Лорд лишит тебя наследства, милый, если ты ослушаешься его, — тихо, с болью в голосе, прошептала Уйи, как будто произносила страшное проклятие. Чимин замер на мгновение, а затем тихо, но горько рассмеялся. Звук был похож на лёд, трескающийся под ногами. — Чего? Наследства? — он покачал головой, и в его глазах, уставших и ясных, не было ни капли страха, лишь горькая ирония. — Трудно лишить того, чего нет, нянюшка. Разве ты не видишь? Уже всё давно решено. Наследство.... Я... я просто разменная монета в их играх. Красивая, удобная пешка, которую можно передвинуть на нужную клетку, чтобы получить больше власти, больше земель. Меня уже давно лишили всего, кроме имени. И даже его скоро, наверное, отнимут, сменив на чужое. Он говорил без злобы. Эта правда была для него не новостью, а давно усвоенным уроком. И от этого его слова звучали ещё горше. Чимин не собирался сбегать из дому, как в прошлый раз. Бегство было реакцией отчаяния, порывом. Сейчас он чувствовал себя человеком, загнанным в угол, у которого не осталось иного выхода, кроме как стоять и смотреть в лицо своей судьбе. Он хотел встретиться с «женихом» лицом к лицу. Не на официальном приёме, не под взглядами родителей, а один на один. Посмотреть в глаза тому, кто считал, что может купить его будущее, и высказать ему всё, что накипело. Сказать ему, что он — Чимин, а не вещь. Что он не намерен связывать свою жизнь с нелюбимым, с тем, кого выбрали за него. Что его душа и тело не будут разменной монетой в политических играх. Пусть это ничего не изменит. Пусть его слова будут гласом вопиющего в пустыне. Но он произнесёт их. Хотя бы для того, чтобы сохранить остатки самоуважения. И чтобы этот чужой альфа знал — он берёт в мужья не покорную омегу, а человека с волей, пусть и сломанной обстоятельствами. Чимин разрывался. Его мысли, его тревога, его долг, всё было разорвано на две неравные, но одинаково важные части. Он переживал за альфу в охотничьем домике. За этого дерзкого, невыносимого рыцаря, имя которого он не знает. В памяти всплывало бледное, вспотевшее лицо в лихорадке, его прерывистое дыхание. Оставил ли он достаточно отвара? Сможет ли тот сам поесть, когда проснётся? Не вернутся ли те двое нападавших? Эта беспомощность чужого, сильного человека, теперь ставшая его ответственностью, грызла его изнутри. И Чимин сам не мог понять почему. И ему нужно было быть здесь, в Лоствуде. Здесь, где его судьбу, как товар, взвешивали на политических весах. Где его «жених» ждал аудиенции, а родители — покорности. Здесь решалось, станет ли он приложением к землям. Но также ему нужно было быть там. Там, где от его вовремя данных лекарств, от его возвращения могла буквально зависеть жизнь человека. Жизнь того, кто, возможно, уже и не был просто «пленником» или «добычей». Этот внутренний разлад был мучительнее любой физической усталости. Он стоял в своих покоях, ощущая, как его тянет в две противоположные стороны с силой, готовой разорвать его на части. И тиканье часов на камине отсчитывало время, которого не хватит ни на что. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Чимина, стало леденящее душу молчание. Ни родители, ни «жених» не сочли нужным поговорить с ним. Не спросить, не выслушать, не попытаться убедить. Его мнение, его протест, его сама личность были стёрты, как незначащая помарка на важном документе. Их решением, их окончательным и бесповоротным вердиктом было встретить Чимина не в зале для переговоров, не в кабинете отца, а в церкви. Непросвещённого, несогласного, отчаявшегося, прямо на обряде венчания. Его должны были привести туда, облачить в чуждые ему дорогие одежды и поставить перед алтарём рядом с чужим человеком, пока священник произносил бы слова, которые для Чимина звучали бы как приговор. Это была не просто договорённость. Это было публичное, ритуальное уничтожение его воли. Они планировали сломать его самым действенным способом — перед лицом богов и всей знати, сделав сопротивление не только бесполезным, но и кощунственным. Эта мысль была настолько чудовищной, что выжгла в нём последние остатки покорности, оставив лишь чистое, холодное, расчётливое решение. И решение это возникло в его голове резкой, ослепительной вспышкой, сжигающей страх и сомнения дотла. Он отдастся тому альфе. Тому, в охотничьей избе. Пусть жених с его богатством и договорами не получит того, что так высоко ценится — его девственности, его первого, добровольного выбора. Они хотели обменять его невинность на выгоду? Что ж, он вырвет этот козырь из их рук. Он отдаст её бесплатно. Бросит её к ногам чужака, раненого рыцаря, который, быть может, презирает его. Это будет не акт любви. Это будет акт отчаяния, мести и единственной свободы, которая ему осталась — свободы распоряжаться своим телом. Пусть родители и жених получат омегу, лишённого главной ценности в их глазах. Пусть их «драгоценный» брак начнётся с пятна, которое они не смогут смыть. А сам он... он купит себе этим хоть какую-то власть над собственной судьбой, хоть и страшную, хоть и грязную. Эту ночь Чимин не смог сомкнуть глаз. Он лежал в своей постели, уставившись в бархатный полог, но видел не его, а то, что должно было случиться. Утро. Церковь. Холодный камень под коленями. Голос священника. Протянутая рука чужого альфы. Каждый удар его сердца отдавался в висках тяжёлым, мерным стуком, отсчитывая последние часы его прежней жизни. Страх был, но не тот, детский страх наказания. Это была леденящая, взрослая ярость от собственного бессилия и отчаянная решимость нарушить их безупречный план самым непоправимым образом. Он слушал, как за стенами замок постепенно затихал, погружаясь в сон, не ведая о буре в его душе. У него не было плана побега. У него было только одно оружие — его собственное тело. И он был готов использовать его как таран, чтобы обрушить хрупкие стены клетки, в которую его пытались посадить. Утро приближалось, неумолимое, как прилив. И с ним его суд и его месть.

***

Он скакал со скоростью ветра. Назад. Туда, в охотничий дом, где оставил раненого альфу. Чимин, накинув на плечи тёмный плащ, бесшумно выскользнул из замка через потайной ход, известный лишь ему и Уйи. Его конь, свежий и отдохнувший, рванул вперёд, едва почувствовав шпоры. Он мчался, не оглядываясь, прочь от церковных шпилей, от ожидающих его родительских разочарований и женихова гнева. Ветер свистел в ушах, смывая запах замка, заменяя его знакомым ароматом леса, влажной земли и свободы. Каждый удар копыт по земле был громким, дерзким «нет» всему, что его ждало в Лоствуде. Он не думал о последствиях. Он думал только о цели. О том, чтобы успеть. Успеть до того, как его схватят и поведут под венец. Успеть сделать этот безумный, отчаянный шаг, который лишит их власти над самой интимной частью его существа. И, странным образом, он думал о том альфе, о его глазах, полных ненависти и вызова, о его слабом дыхании. Тот человек, сам того не ведая, стал ключом к его спасению. Или к ещё большему падению. Но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что он скакал навстречу своей добровольной погибели, и от этого на душе было легче, чем от мысли о покорном «да» в церкви.

***

Юнги крепко спал, когда Чимин ворвался в дом. Дверь с силой распахнулась, впустив струю холодного воздуха и фигуру в развевающемся плаще. Тишина и покой лесного убежища были грубо нарушены. Юнги, глубоко погружённый в целительный сон, лишь слабо пошевелился на своём ложе из шкур, его дыхание оставалось ровным, но глубоким — признак того, что жар отступил и силы понемногу возвращались. Чимин, тяжело дыша после бешеной скачки, замер на пороге. Его взгляд упал на спящего альфу. Юнги казался беззащитным — полная противоположность тому дерзкому пленнику, каким был несколько дней назад. Эта картина на мгновение поколебала его решимость. Но затем он вспомнил церковь, ожидающего жениха, молчаливое осуждение родителей. Он резко сбросил плащ на пол. Его решение было принято. Сейчас или никогда. Он подошёл к ложу, его сердце колотилось так громко, что, казалось, должно было разбудить весь лес. Но Юнги спал. И Чимин начал действовать. Он скинул с себя одежду. Движения были резкими, лишёнными какой-либо грации или соблазнительности. Ткань грубо шуршала, падая на пол. В тесном пространстве избы мгновенно, мощной волной, распространился его природный аромат — сладкий, невыносимо чувственный запах мёда с тонким шлейфом полыни, чистый, ничем не замаскированный запах омеги в состоянии крайнего возбуждения и стресса. Этот аромат был настолько сильным, насыщенным и настоящим, что он, казалось, вытеснил собой все другие запахи — дым, травы, пот. Он заполнил каждую щель в стенах, каждую пылинку в воздухе. Это был вызов. Заявление. Исповедь и осквернение одновременно. И этот запах, проникнув в сознание спящего альфы, должен был стать для него сильнейшим раздражителем. Чимин стоял обнажённый, дрожа не от холода, а от адреналина и отчаяния, глядя на спящего Юнги и ожидая, когда тот проснётся в этом облаке его намерений. Он бросил вызов не только своей семье, но и природе, и этому конкретному альфе. И теперь ему оставалось только ждать ответа. Юнги лежал с закрытыми глазами, не подавая и виду, что давно не спит. Его дыхание оставалось нарочито ровным, мышцы расслабленными, но под этой маской полного покоя бушевала буря. Его альфа-инстинкты, притуплённые болезнью и усталостью, были взорваны этим внезапным, неистовым вторжением медового аромата. Запах ударил в нос с физической силой, заставив кровь пульсировать в висках и в паху. Это был запах омеги в состоянии готовности, вызова, отчаяния — самый мощный и неотразимый афродизиак в мире. Юнги прислушивался к нему, к каждому оттенку этого аромата, стараясь уловить нотки страха, принуждения, лжи. Но находил лишь ярость, решимость и что-то невыразимо горькое. И свою собственную, дикую, немедленную реакцию, которую он едва сдерживал. Он не двигался, но всё его существо было напряжено, как тетива. Его разум лихорадочно работал: «Зачем? Почему сейчас? Что он задумал?» Но тело уже отвечало на примитивном, животном уровне, игнорируя все вопросы. Он делал вид, что спит, выигрывая секунды, чтобы обдумать этот невероятный, опасный и чертовски привлекательный ход своего похитителя. Чимин лёг рядом с ним, его обнажённое тело касалось тела альфы через тонкую ткань рубахи. Он обвил Юнги рукой, прижавшись к его спине, и губы его почти коснулись уха спящего. — Что ты задумал, ребёнок? — голос Юнги прозвучал тихо, хрипло от недавней болезни, но в нём не было ни сонливости, ни растерянности. Он не открывал глаз, не шевелился. Но его вопрос, заданный в этой медовой тишине, был подобен обнажённому клинку. Он давал понять, что не спит. Что он в курсе. И что эта игра, которую затеял Чимин, только что перешла на новый, куда более опасный уровень. Ответа не требовалось. Сам вопрос был предупреждением и приглашением — объясниться, пока ещё можно. — Я... — голос Чимина дрогнул, потеряв всю свою прежнюю дерзость. Он спрятал лицо в спине альфы, и его слова прозвучали приглушённо, сбивчиво. — Ты... Мы... Мы могли бы... Он не мог выговорить это. Не мог озвучить свой отчаянный, грязный план. Слова застревали в горле, сожжённые стыдом и осознанием абсурдности того, что он задумал. Вместо них из его губ вырвался лишь сдавленный, беспомощный звук — не предложение, а мольба о чём-то, чего он и сам не понимал. О спасении? О соучастии? О том, чтобы этот чужой альфа просто... взял то, что он принёс, и избавил его от необходимости что-либо объяснять. Его тело, горячее и дрожащее, прижималось к Юнги, но жестокость и расчёт, с которыми он приехал, испарились, оставив лишь растерянного, загнанного в угол юношу, который не знал, как просить о том, чего на самом деле хотел. — Ты вроде как... не из тех, — медленно, с той же холодной ясностью, проговорил Юнги.— Вроде как не течный, — он наконец перевернулся на спину, и его глаза, чёрные и пронзительные, встретились с растерянным взглядом Чимина. В них не было ни страсти, ни гнева, только оценивающее, почти отстранённое изучение. — Знаешь, я не сплю со шлюхами, омега. Даже если они мне угрожают мечом, — его голос стал тише, но каждое слово било точно в цель. — И даже если они приходят ко мне обнажённые на рассвете с таким... ароматом отчаяния. Так что либо ты говоришь, в чём дело, и быстро. Либо одеваешься и уходишь. Выбор за тобой. Он не отталкивал его. Он даже не сдвинулся. Он просто лежал, давая Чимину понять, что эта попытка соблазна — самая неуклюжая и прозрачная из всех, что он видел. И что за ней должно стоять что-то настоящее. Что-то, о чём стоит поговорить. — Шлюха? — глаза Чимина наполнились слезами. Это было не просто слово, а плевок в душу. Он резко отпрянул от Юнги, лицо его исказилось от унижения. Схватив свою рубаху с пола, он судорожными, дрожащими пальцами стал натягивать её на себя обратно, с трудом попадая в рукава. — Если бы ты, рыцарь, не был бы ранен, я бы заколол тебя сейчас прямо здесь! — выкрикнул он, голос сорвался на хриплый шёпот, полный бессильной ненависти. В его глазах горели слёзы, но сейчас они были от гнева. Не дожидаясь ответа, не оглядываясь, Чимин схватил остатки своей одежды и выскочил из дома, громко хлопнув дверью. Он бежал прочь, не к лошади, а просто в лес, туда, где деревья могли скрыть его от этого позора, от собственной глупости, от холодных глаз альфы, который увидел его насквозь и назвал тем, кем он почти стал. Ветер хлестал его по лицу, смешиваясь с солёными слезами. Его план рухнул, оставив после себя лишь жгучую пустоту и осознание, что он потерял всё — и честь, и надежду, и даже призрачный контроль над ситуацией.

***

Уйи молча причёсывала светлые, мягкие волосы Чимина, осторожно распутывая пряди дорогой резной гребёнкой. В зеркале перед ними отражалось его лицо — бледное, с красными, опухшими от слёз глазами, в которых застыло пустое, безжизненное отчаяние. Сегодня Чимин женится. Эти слова висели в роскошных покоях удушающим покрывалом. Слёзы душили его, подступая к горлу с каждым вздохом, но он больше не плакал. Всё уже выплакано — в лесу, в своей комнате ночью, в бессильной ярости перед раненым альфой. Теперь осталась только тошнотворная пустота. Он чувствовал себя не женихом, не омегой из знатного рода. Он чувствовал себя проданной на рынке коровой. Его вычистили, принарядили, украсили драгоценностями, чтобы повысить цену, и теперь вели на убой. Нет, не на убой, в загон. В золотую, пожизненную клетку под названием «брак». Каждое прикосновение ткани дорогого свадебного жакета, каждый блеск фамильных украшений казались ему клеймом, печатью собственности. Уйи видела эту боль в его отражении, и её сердце разрывалось, но она могла лишь тихо напевать колыбельную из его детства, бессильная остановить то, что было решено силами куда более могущественными, чем её материнская любовь. Из окна своей спальни, пока Уйи поправляла последние складки на его наряде, Чимин увидел того, за кого его выдавали. Альфа стоял во внутреннем дворе, разговаривая с отцом Чимина. Он был не просто большим, он был безобразно толстым, его тело расплывалось в богатых, но безвкусных одеждах. Лицо, красное и потное даже в утренней прохладе, лоснилось. Он жестикулировал короткими, жирными пальцами, украшенными перстнями, и его громкий, самодовольный смех долетал даже сквозь стекло. Чимин почувствовал, как его тошнит. Не просто нелюбимый жених. — воплощение всего, что он презирал — грубой силы, купленной за деньги, чванства, отсутствия даже намёка на достоинство или ум. Отдаться такому... быть связанным с таким на всю жизнь... Мысль об этом была отвратительнее любого физического насилия. Его пальцы вцепились в подоконник. Слёзы высохли, оставив после себя только ледяную, бездонную ненависть и осознание полной, абсолютной безысходности. Уйти к раненому, дерзкому рыцарю в лесу казалось теперь не позором, а несбыточной мечтой о спасении. А реальность стояла внизу, толстая, красная и ухмыляющаяся. — Нянюшка, — голос Чимина был беззвучным шёпотом, полным отвращения. Он не отрывал взгляда от окна. — Посмотри на него. Он такой мерзкий. И старый. Он старше моего отца. Уйи подошла к окну и положила руку на его дрожащее плечо. Её собственное сердце сжалось при виде того, кто должен был стать мужем её птенца. Она видела, как тот толстый альфа громко сморкается в дорогой платок и шлёпает по плечу лорда, своего будущего тестя, с фамильярностью, граничащей с неуважением. — О, дитя моё, — вздохнула она, — Иногда союзы заключаются не по красоте души или тела, а по тяжести кошелька и ширине земель. Я знаю... Я знаю, как это горько. Но её слова не были утешением. Они были лишь подтверждением чудовищной сделки. Чимин отвернулся от окна, не в силах больше смотреть. Мерзкий. Старый. И его. Навсегда. Эта мысль замораживала всё внутри, превращая страх в оцепенение. Когда в комнату зашёл лорд Пак, Чимин, не в силах больше стоять, рухнул перед родителем на колени. Он вцепился в край его камзола, его голос сорвался на рыдающий шёпот: — Папа! Умоляю! Посмотри на него! Он стар и отвратителен! Я не могу! Я не смогу! Лорд Пак вздохнул, устало положив руку на голову сына. Но в его глазах не было гнева, лишь суровая решимость. —Успокойся, Чимин. Этот альфа... он лишь доверенное лицо. Представитель. Он женится на тебе по доверенности, от имени твоего настоящего жениха. Чимин замер, его слезы внезапно остановились. Он поднял глаза, полные недоумения и зарождающейся, хрупкой надежды. —Что... что это значит? А кто тогда мой... мой... — он не мог выговорить слово «муж», — ...жених? Лорд Пак помог ему подняться, его голос стал чуть мягче, но не менее твёрдым: —Твой жених — наследник Сумильи. Внук лорда Тэхёна. Он... задерживается в пути. Поэтому церемонию проведёт его представитель. Но брак будет заключён законно. Молодой лорд Сумильи. Внук. Эти слова прозвучали в голове Чимина как гром среди ясного неба. Это был не старый, отвратительный муж. Это был... неизвестность. Возможно, даже шанс. И этот шанс был связан с Сумильей — тем самым местом, откуда, или куда шёл тот рыцарь. Возможно, он даже рыцарь Сумильи. Внезапно его будущее, ещё минуту назад казавшееся адом, наполнилось новым, тревожным и странным смыслом. Торжество в церкви проходило быстро и формально, к немалой, хоть и смутной, радости Чимина. Не было альфы-жениха рядом с ним у алтаря. Был лишь его представитель, который произносил обеты сухим, безэмоциональным тоном. Чимин отвечал «да» тихим, но чётким голосом, глядя не на того, кто стоял рядом, а вдаль, за стены церкви — туда, где был его настоящий муж. И теперь он знал его имя. Оно звучало в документах, которые ему дали подписать, и из уст священника: Наследник Сумильи, лорд Юнги. Юнги. Имя отдавалось эхом в его памяти, странно знакомое, но он не мог понять почему. Это был не старик. Это был наследник. Молодой, должно быть. Из могущественного, но окружённого тайнами дома. Его муж. Человек, от которого теперь зависела вся его жизнь. Чимин сжимал в руках брачный контракт, чувствуя, как страх перед отвратительной неизвестностью сменился другим, более острым чувством — тревожным любопытством и дрожью перед встречей с тем, чьё имя он теперь носил, но кого никогда не видел.

***

Через несколько дней, когда напряжение в замке немного спало, а ожидание мужа стало томительным и невыносимым, Чимин решил проверить охотничий дом в лесу. В конце концов, это была его территория, земля его семьи. А сам он теперь был замужним омегой — формально, хоть муж его и не торопился являться. Он отправился туда один, на быстром коне, с странной смесью надежды и тревоги под ложечкой. Может, он найдёт там... что? Извинения? Объяснения? Или просто захочет убедиться, что тот наглый альфа не сдох на его совести? Но изба оказалась пуста. Более чем пуста — прибрана. Очаг холодный, постель аккуратно сложена, остатки еды и лекарств исчезли. Даже следы крови были тщательно замыты. Рыцарь исчез. Бесследно. Как будто его никогда и не было. Чимин стоял посреди тихого, пустого помещения, и чувство было странным. И не облегчение даже, а какая-то гнетущая опустошённость. Его единственная тайна, его единственный неконтролируемый поступок, его позор и его отчаянная надежда — всё это ушло вместе с тем, кого он спас, а потом попытался соблазнить. Остался только слабый, призрачный запах трав и пыли, да осознание, что он теперь действительно один на один со своей новой, непонятной жизнью в качестве супруга невидимого наследника Сумильи. Чимин не помнил, сколько прошло дней с тех пор, как он стал мужем лорда Юнги. Время словно растянулось в тягучую бесконечность. И вроде бы ничего не изменилось: те же стены Лоствуда, те же лица, те же обязанности. Но в то же время изменилось всё. Он носил новое имя, словно чужой камзол, неудобный и тяжёлый. Он был замужем, но оставался девственником. У него был муж, которого он никогда не видел. Эта парадоксальная, подвешенная реальность давила на него сильнее любых прямых приказов. Родители поспешили его выдать, подставив доверенное лицо его мужа, лишь бы Чимин не попытался сбежать вновь. И не прошло ни одной ночи, чтобы омега не орошал слезами свои подушки. Горькие слёзы отчаяния и недоумения. Он плакал не от жестокости, а от неопределённости. От чувства, что его жизнь была отдана в руки призраку. От страха перед встречей, которая должна была случиться, но никак не случалась. От стыда за свой неудавшийся побег и за ту сцену в охотничьем доме, которая теперь казалась ему кошмарным, постыдным сном. Его слёзы были единственным, что оставалось полностью его — тайным, горьким свидетельством того, что за фасадом покорного омеги всё ещё билось живое, страдающее сердце, и всë ещё скрывался упрямый, маленький боец. «И хорошо, что я больше никогда не увижу того рыцаря, перед которым я так сильно опозорился», — думал Чимин, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заглушить новую волну слёз. Эта мысль была слабым утешением, но единственным, что он мог себе позволить. Хоть что-то в этой неразберихе должно было остаться навсегда в прошлом. Тот наглый, дерзкий альфа с холодными чёрными глазами исчез из леса, исчез из его жизни. Они никогда не пересекутся снова. Он никогда не узнает, кем стал Чимин. И никогда не будет смотреть на него с той смесью презрения и оценки, которое ранило больнее любого оружия. Чимин сжал подушку сильнее, как будто мог вдавить в неё и стыд, и унижение, и странное, щемящее чувство потери, которое он даже не осмеливался признать. Мир снова стал предсказуемым, хоть и безрадостным. Его ждал невидимый муж из Сумильи, а не призрак собственного позора в образе рыцаря. И это, наверное, было к лучшему. Наверное.

***

Его разбудили громкие, деловитые голоса, доносившиеся со двора. Чимин, сонный и опухший от слёз, подошёл к окну и обомлел. Во дворе, в первых лучах утреннего солнца, стоял тот самый рыцарь. Он был не в потрёпанной дорожной одежде, а в чистом, тёмно-сером дублете и плаще с едва заметной вышивкой. Его раны, казалось, зажили, осанка была прямой и уверенной. А сбоку висел тот самый меч. Он разговаривал с капитаном стражи отца Чимина, указывая на подводы, которые только что въехали во двор. «Что он здесь делает?» — пронеслось в голове Чимина, и сердце его бешено заколотилось, смешивая страх, стыд и дикое, необъяснимое облегчение. Он жив. А потом, словно ледяная вода, ошпарила новая мысль, страшная и логичная одновременно: Неужели он... из Сумильи? Неужели он — тот самый, кто будет сопровождать меня к мужу? Если это так, то значит, этот человек, перед которым он так унизился, знает. Знает, кто он. Знает, что произошло в избе. И теперь он здесь, чтобы забрать его, и всю долгую дорогу до Сумильи они проведут вместе. Чимин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его тайный позор только что обрёл плоть, кровь и холодные чёрные глаза, которые сейчас, как будто почувствовав его взгляд, медленно поднялись и встретились с его взглядом в окне.

***

«Что здесь делает эта хорошенькая воинственная шлюшка?» — пронеслось в голове у Юнги, как только их взгляды встретились. Он узнал его мгновенно. Не только по чертам лица, которые теперь казались ещё более изящными на фоне утреннего света, но и по тому, как тот вздрогнул и замер, словно заяц в свете фонаря. Тот самый омега, что угрожал ему мечом, перевязывал раны, а потом явился обнажённым с откровенным предложением... Ирония ситуации была острой и горькой. Этот «похититель», этот «шантажист», этот «целитель», этот «соблазнитель» оказался... кем? Судя по окну, из которого он смотрел, — явно не простым слугой. Возможно, даже тем самым омегой, за которым он, Юнги, и приехал в Лоствуд. Его супругом. Мысль обожгла его. «Мой супруг- шлюха, готовый отдаться первому встречному рыцарю в лесу». Горькая усмешка тронула губы Юнги. Судьба явно обладала извращённым чувством юмора. Он кивнул капитану, заканчивая разговор, и направился к парадному входу, не сводя глаз с окна. Пора было выяснить, кто кого здесь поймал в ловушку.