ТРИПЛЕТ

Лоствудские леса

Хосок сидел на спине Сынгвана, прижимаясь к тёплой чешуе и кутаясь в толстый плащ. Они летели уже несколько часов, удалившись от Дрэгонкейва дальше, чем когда-либо прежде. Внизу проплывали незнакомые реки, деревушки, похожие на игрушечные, и бескрайние леса, уходящие к горизонту. Равнина и леса, леса, леса. «Лоствудские леса», — поймал он телепатическую связь с Сынгваном. «Их герб тоже с драконом», — тут же отозвался Хосок. «Это значит, что твои предки жили и здесь тоже… » Ответа не последовало. Дракон не мог знать, что было до. Он мог сказать, что он чувствует. А он чувствовал жизнь, которую надо разбудить. Хосок не смотрел по сторонам. Он чувствовал тоже. Его дар, усиленный связью со звёздным драконом, тянулся куда-то вперёд и вниз, нащупывая едва уловимый, тонкий, как паутинка, отклик. Сынгван знал это — их общее восприятие сплелось в тугой канат, ведущий к цели. «Ближе, — мысленно подсказал Хосок. «Там, где лес подходит к скалам. Есть расщелина. Очень старая. Заваленная». Сынгван плавно изменил курс, его огромные крылья почти бесшумно рассекли воздух. Внизу показалась каменистая гряда, поросшая мхом и кривыми соснами. Дракон сделал круг, высматривая место для посадки, и наконец опустился на широкую покрытую пожухлой прошлогодней травой поляну у подножия скал. Хосок сполз с его спины, чувствуя, как дрожат ноги после долгого полёта. Но дрожь тут же прошла, сменившись острым, сосредоточенным волнением. Жизнь, которую он чувствовал, была здесь. Совсем рядом. Но какая-то… странная. Энергия была не такая, как у остальных. Сынгван остался на поляне, его звёздные глаза следили за лесом и небом, готовые в любой момент предупредить об опасности. А Хосок, ориентируясь на внутреннюю чуйку, двинулся к скалам. Он нашёл расщелину почти сразу — узкую, заваленную камнями и корнями, скрытую за густым орешником. Пришлось потратить время, чтобы разобрать завал. Ветки царапали руки, сдирали кожу о камни, но он не останавливался. Зов становился всё отчётливее, всё настойчивее. Наконец, когда последний камень был отброшен в сторону, он увидел небольшой грот. И в центре его, на подстилке из истлевшего мха и древних, рассыпающихся в прах листьев, лежало яйцо. Хосок замер. Яйцо было крошечным. Не больше самого обычного куриного яйца, какие он видел на кухне замка каждое утро. Но это было не куриное яйцо. Оно было идеально круглым, гладким, и цвет его напоминал молодую, только распустившуюся весеннюю листву — нежный, ярко-зелёный, почти светящийся изнутри. Никаких прожилок, никаких узоров, никаких намёков на будущего дракона. Просто маленькое, идеальное, зелёное яйцо. Хосок осторожно, затаив дыхание, опустился на колени и протянул руку. Кончики пальцев коснулись тёплой, чуть шершавой скорлупы. Всё внутри него затрепетало, взорвалось чувствами. Под руками была не та мощная, древняя аура, которую он ощущал в больших яйцах. Здесь был тонкий, робкий звук, похожий на писк только что вылупившегося птенца. Жизнь теплилась под оболочкой. Слабая, но удивительно стойкая. В этом яйце чувствовалась какая-то иная природа. Не магия неба, как у Аэрина. Не сила камня, как у Торрина. Не лёгкость ветра, как у Зефира. Не огонь, как у Игниса. И не звёздная глубина, как у Сынгвана. Было что-то совсем другое. Что-то, связанное с этим лесом, с жизнью, с ростом, с цветами и зеленью. Яйцо пахло сырой землёй и прелыми листьями. Хосок бережно взял яйцо в ладони. Лёгкое, почти невесомое. Он прижал его к груди, за пазуху, к самому сердцу и мысленно позвал Сынгвана. «Я нашёл. Оно… оно другое. Очень маленькое. Но живое». И тут же, мгновенно вернулся ответ — волна тёплого, одобрительного спокойствия. Сынгван уже знал. Он чувствовал это яйцо иначе, но так же ясно, как Хосок. Обратный полёт был осторожным, бережным. Хосок не смотрел вниз, на проплывающие леса. Он смотрел на свою грудь, где под одеждой, в тепле, в меховой муфточке, лежало крошечное зелёное чудо. Он чувствовал его биение — слабое, но настойчивое. Когда Сынгван и Хосок приземлились во дворе Дрэгонкейва, солнце уже клонилось к закату. Шуга и Чонгук, заметившие их возвращение, выбежали навстречу. — Нашли? — крикнул Шуга, подбегая. В его глазах горело любопытство и искренняя радость за друга. Хосок сполз с дракона на негнущихся ногах. Лицо его раскраснелось от переполняющих эмоций. Медленно, словно боясь разжать руки, он извлёк из-за пазухи маленькое зелёное яйцо и протянул его на раскрытых ладонях. В наступившей тишине было слышно только, как где-то в небе перекликаются Игнис и Аэрин. — Это… это дракон? — поражённо выдохнул Чонгук, не веря своим глазам. — Но оно же… как куриное! — Оно — дракон, — твёрдо сказал Хосок. — Просто… другой. Не такой, как они. Посмотрите, какой цвет. Как молодая листва. Оно пахнет лесом. Оно… особенное. Как каждый из них. Шуга осторожно, с величайшей нежностью, прикоснулся к яйцу кончиками пальцев. Его глаза, опытные глаза лекаря, изучали, оценивали, искали признаки болезни или слабости. Но вместо этого в них загорелось удивление. — Оно тёплое, — тихо сказал он. — Оно здорово. Просто… ждало. Очень долго ждало. И дождалось тебя. Слова Шуги подбадривали. Хосок прижал яйцо обратно к груди, чувствуя, как его собственное тепло откликается этой крошечной, хрупкой жизни. Вокруг них уже собрались остальные драконы. Торрин опустил свою тяжёлую голову, принюхиваясь к маленькому яйцу, издал низкий, удивлённый звук. Игнис кружил над головой, рассыпая алые искры. Аэрин бесшумно приземлился на стену, его аметистовые глаза не отрывались от зелёного чуда. Зефир, подлетев ближе, окутал всех облаком изумрудного тумана. И только Сынгван, опустившийся на своё обычное место у стены, спокойно смотрел на Хосока своими белыми, туманными глазами. В их глубине плескалось знание: они нашли не просто последнее яйцо, а то, что должно было замкнуть круг. То, что свяжет небо и землю, огонь и воду, камень и ветер с самой жизнью, с лесом, с природой. Маленькое зелёное яйцо в руках Хосока было обещанием, что род драконов будет не просто восстановлен, но и продолжен во всём своём удивительном, многогранном великолепии. Сынгван моргнул: — «Иридия. Та, что несёт мир. Та, что свяжет нас всех. Её зовут Иридия» Хосок взглянул на своего дракона и улыбнулся, соглашаясь. Ему понравилось имя, которое выбрал Сынгван. — «Она такая хрупкая. Это самка- омега. Маленькая, но такая важная. Как первый лист на дереве, пережившем тысячелетнюю зиму. Я чувствую еë. Она станет моей парой. Если конечно когда-нибудь вырастет» Сынгван замолчал. И Хосок понял, что дракон больше ничего не скажет. Яйцо уложили в корзину перед огнём в каминном зале точно так же, как грели предыдущих малышей.

Сумилья

В Сумилью пришла весна. Она ворвалась в горный замок неожиданно, как это всегда бывает в этих краях — стремительным таянием снегов, бешеными потоками воды, срывающимися с вершин, и первыми чëрными проталинами у подножий скал. В учебном дворе было ещё достаточно прохладно. Солнце только начинало подниматься над восточными пиками, бросая длинные тени на утрамбованную глину и каменные плиты тренировочной площадки. Чимин стоял в центре круга, обводя мечом широкую дугу. Его дыхание было ровным, несмотря на то, что на висках выступила лёгкая испарина. За прошедшие недели тело начало меняться — не столько внешне, сколько внутренне, обретая ту самую настройку, о которой говорил Сокджин. — Хорошо, — раздался спокойный голос с края площадки. — Но в верхней точке ты всё ещё опаздываешь. Удар должен приходить раньше, чем нога коснется земли. Сокджин сидел на невысоком валуне, наблюдая. Сегодня на нём была простая льняная рубаха, и без обычных доспехов он казался почти обычным человеком — если не считать той кошачьей грации в каждой линии тела. Чимин кивнул, вытер пот со лба и снова занял стойку. Сегодня они отрабатывали связки «Двойного волка» — комплекс, требующий невероятной координации и абсолютного доверия между партнерами. Обычно его изучали парами, но Сокджин настоял на том, чтобы разобрать каждое движение отдельно, с Чимином в обеих ролях. — Атакующий волк не ждёт, — продолжил Сокджин, поднимаясь с камня. — Он бьёт, когда стая отвлекает жертву. В связке твоя задача не просто ударить, а ударить так, чтобы защищающийся не успел прикрыть уязвимое место. Покажи снова. Чимин закрыл глаза на мгновение, восстанавливая в памяти картинку. Он представил невидимого партнера слева, себя — справа. Резкий выпад корпусом в сторону — отвлечение, затем мгновенный разворот на пятке и хлёсткий удар мечом по воображаемой цели. Движение вышло чистым. Он открыл глаза и столкнулся со странным выражением на лице Сокджина. Тот смотрел на него с каким-то новым, изучающим интересом, в котором прежняя насмешка сменилась чем-то иным. — Ты делаешь это не так, как учили, — сказал Сокджин, медленно приближаясь. — Второй волк обычно бьёт прямее. А ты уходишь в подныр, используешь инерцию кругового движения. Это… интересно. — Это неправильно? — Чимин опустил меч, готовясь к критике. — Это нестандартно, — поправил его Сокджин, останавливаясь в паре шагов. — В стандартном «Двойном волке» нет места для такого. Но в бою… — он сделал паузу, слегка склонив голову, — в бою это может сработать, если твой партнер знает, чего ждать. Ты когда-нибудь пробовал отработать такой приëм с Юнги? Чимин покачал головой. С тех пор, как уехали Юнги с Агустом, его тренировки были одиночными. Сокджин занимался с ним, но именно оттачивал технику, не доводя до настоящего парного спарринга. — Тогда давай попробуем, — неожиданно предложил Сокджин. Он отошел к краю площадки и взял второй тренировочный меч, такой же затупленный, но увесистый. — Я буду «первым волком». Ты — «вторым». Сделаем три подхода. Если твой удар пройдёт мою защиту хотя бы раз — сегодня можешь быть свободен после обеда. Чимин ощутил, как внутри шевельнулся азарт. Сокджин был тем человеком, который видел его раненого. И каждая тренировка становилась возможностью доказать, себе в первую очередь, что та слабость осталась позади, и что Чимин больше не позволит себе быть таким уязвимым, как после ранения. — Я готов, — сказал он, вставая в позицию «второго волка». Первые два подхода пролетели как один миг. Сокджин двигался совершенно иначе, чем в одиночных демонстрациях. В паре он становился продолжением атаки, его меч жил своей жизнью, и каждый раз, когда Чимин пытался нанести удар, сталь встречала сталь в миллиметре от цели. На третьем подходе что-то щёлкнуло. Чимин перестал думать. Он просто двигался, чувствуя ритм атак Сокджина, предугадывая не взглядом, а кожей, куда пойдет следующий удар. В какой-то момент, когда Сокджин чуть сместил центр тяжести, готовясь к мощному выпаду, Чимин не стал отступать. Он шагнул вперёд, прямо в зону поражения, одновременно уходя вниз и вбок. Его меч описал короткую, почти незаметную дугу и замер в дюйме от незащищенного бока Сокджина. Тишина. Сокджин замер, его собственный меч так и не завершил движение. Он медленно повернул голову, глядя на тренировочное оружие, замершее у его ребер, а затем перевел взгляд на Чимина. В его глазах плескалось что-то, чему Чимин не мог подобрать названия. Не удивление — Сокджина вообще было трудно удивить. Не раздражение. Скорее… удовлетворение… примешанное к тени того самого странного интереса, что появился утром. — Ты использовал инерцию моего же выпада, — тихо сказал Сокджин. — В стандартной технике это ошибка. Но ты не ошибся. Ты… — он покачал головой, опуская меч. — Ты сделал это осознанно? Чимин моргнул, возвращаясь в реальность. Он и сам не мог бы объяснить, как это вышло. Тело просто сделало — так, как чувствовало правильным. — Я… не знаю, — честно признался он. — Просто почувствовал. Сокджин смотрел на него ещё одну долгую секунду, затем коротко хмыкнул — и в этом звуке не было насмешки. — Значит, волки начинают понимать друг друга, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее одобрение. — Ладно. Ты заслужил отдых. Иди. Нянюшка Уйи приготовит ванну для тебя. Он развернулся и направился к камню, где оставил флягу с водой. Чимин остался стоять на месте, всё ещё сжимая меч и пытаясь осмыслить произошедшее. Он сделал это. Он достал Ким Сокджина. Весенний ветер шевельнул его влажные волосы, принося запах талой воды. И впервые за долгое время Чимин почувствовал, как внутри разворачивается что-то светлое и тёплое — удивленная, почти детская радость от того, что у него получилось. Он посмотрел на Сокджина, который пил воду, запрокинув голову, и подумал, что этот человек прав. Чимину ещё очень многому предстоит научиться.

***

Поднимаясь на балкон башни, Чимин услышал звуки, которые привлекли его внимание — ритмичный перестук тренировочных мечей. Звук чистый, резкий, без той визгливой фальши, что бывает у новичков. Так стучат только клинки в уверенных руках. Он подошёл к каменному парапету и посмотрел вниз. Во внутреннем дворе две фигуры двигались в медленном ритме, и Чимин замер, забыв, куда шёл. Лорд Тэхён и лорд Сынмин. Он никогда не видел их прежде в таком качестве. Только за официальными трапезами, только в парадных одеждах, только в роли почтенных старейшин, чьи морщины говорили о мудрости, а не о силе. Сейчас на них были простые тренировочные костюмы — тёмный у Тэхёна, светлый у Сынмина, — и в руках они держали обычные затупленные тренировочные мечи. Чимин сглотнул, наблюдая, как лорд Тэхён сделал выпад — стремительный, почти неуловимый для глаза, несмотря на возраст. Лорд Сынмин отразил удар движением, которое Чимин узнал: это была защита из связки. Та самая, что они с Сокджином отрабатывали утром. Но у Сынмина она выходила иначе — мягче, что ли. — Хорошо, — донесся снизу голос Тэхёна, чуть приглушенный расстоянием. — Но в локте всё ещё зажим. — В локте у меня артрит, — отозвался Сынмин с явной усмешкой в голосе. — Ты бы видел, как я двигался до него. — Я видел, — Тэхён сделал ответный выпад, заставляя партнера отступить на шаг. — Ты и сейчас двигаешься лучше большинства наших капитанов. Не прибедняйся. Чимин смотрел, забывая дышать. Они двигались идеально. Не как старики, поддерживающие форму, а как люди, прожившие с оружием всю жизнь. Каждое движение было взвешено, каждое смещение веса — экономично и точно. Они не сражались, а разговаривали на языке, который Чимин только начинал понимать. И этот разговор длился десятилетиями. Лорд Сынмин сделал обманный выпад влево, заставил Тэхёна открыться и тут же перевёл меч в горизонтальный удар. Тэхён ушел от него не блоком, а движением корпуса, настолько плавным, что Чимин сначала подумал, что удар прошёл. Но нет. Меч Сынмина рассек пустоту, а Тэхён уже был сбоку, готовый контратаковать. — Врунишка! — А вот здесь ты поверил, — сказал Тэхён, останавливая меч в дюйме от ребер партнера. — Я же старый, я не успею. И ты чуть не купился. — Я купился на то, что ты действительно старый, — фыркнул Сынмин, опуская оружие. — Это нечестный приём. — В бою нет честных приемов. Есть живые и мёртвые. Они оба рассмеялись — негромко, согласно, и в этом смехе было столько лет, прожитых вместе, столько выигранных битв, что у Чимина защипало в глазах. Он смотрел, как они продолжают спарринг — то замедляясь почти до полной остановки, чтобы обсудить деталь, то вновь взрываясь серией ударов, от которых у любого новичка голова пошла бы кругом. Они были прекрасны. Чимин вспомнил слова Сокджина о том, что в этой семье оружие умеют держать все. Тогда это прозвучало как данность. Сейчас, глядя на двух пожилых лордов, танцующих свой смертельный танец в лучах солнца, он понял истинный смысл этих слов. И это не было традицией. Только способ существования. Лорд Сынмин сделал движение, которое Чимин не смог просчитать — слишком быстрое, слишком неожиданное. Тэхён тоже не смог: его меч вылетел из руки, описав в воздухе дугу, и со стуком упал на камни. — Артрит, значит, — сказал Тэхён, глядя на пустую ладонь, а затем на улыбающегося Сынмина. — Артрит. — В пальцах, — невозмутимо уточнил Сынмин. В локте — да, артрит. А пальцы работают прекрасно. Тэхён покачал головой, но в его глазах плясали смешинки. Он подошёл, поднял меч и вдруг, молниеносным движением, ткнул Сынмина тупым кончиком в плечо. — Это за артрит, — объявил он. — Идём ужинать. Уйи испекла пирог с первым щавелем, который ты любишь. — Ты его не любишь, — прищурился Сынмин. — Я люблю, когда ты его ешь. Ты становишься сговорчивее. Они засмеялись снова и пошли к двери, ведущей в жилую часть замка. Тэхён на ходу что-то сказал (Чимин не расслышал), и Сынмин толкнул его плечом, как мальчишка. Чимин долго ещё стоял на балконе, глядя на опустевший двор. Солнце спряталось, и только лёгкий ветер гулял там, где только что двое стариков доказывали друг другу, что возраст — это всего лишь цифры. Он думал о том, что, возможно, настоящая сила не в молодости, а в том, чтобы прожить с любимым столько лет, чтобы научиться читать его движения быстрее, чем мысли. Чтобы смеяться над своими артритами и выбивать меч из рук любимого человека, потому что пальцы всё ещё помнят. Он думал о Сокджине, который семнадцать лет жил без любимого альфы. И о Юнги, который будет стоять напротив него в старости. И о том, каково это — смотреть на кого-то и знать каждую линию его тела, каждый выдох перед ударом, каждую слабость и каждую силу. Двор опустел. Где-то в замке зазвенел смех — возможно, тот самый, над щавелевым пирогом. Чимин улыбнулся сам себе, развернулся и пошёл в свою комнату, с новым пониманием того, что такое настоящий дом. И настоящая семья. И что ему повезло оказаться в этой семье. «Где ты сейчас, мой Юнги?» — он ещё долго смотрел за горизонт из окна своей спальни, положив маленькую ладошку себе на живот. Течка так и не пришла.

Дрэгонкейв

Две недели. Четырнадцать долгих дней и ночей маленькое зелёное яйцо лежало в своей корзинке, выстланной мягчайшим пухом, у самого жаркого очага в покоях Чонгука. Хосок сменял Шугу, Шуга — Хосока, они грели его, переворачивали, разговаривали с ним. Но яйцо молчало. Оно оставалось тёплым, гладким, идеально-зелёным и абсолютно неподвижным. Ни трещинки, ни стука, ни намёка на жизнь внутри, которую Хосок так отчётливо чувствовал в пещере. — Может, мы что-то делаем не так? — в который раз спрашивал Хосок, вглядываясь в изумрудную гладь. Его дар чувствовал внутри слабый, ровный огонёк, но тот не разгорался, не стремился наружу. Просто теплился, словно ему и так было хорошо. Шуга, сидевший рядом с книгой по древней биологии драконов, насколько конечно можно было назвать биологией трактаты пятивековой давности, нахмурился. — У меня есть теория, — сказал он, откладывая чтение. — Посмотри на размер. Оно слишком мало. Наши драконы… — он кивнул в сторону окна, где на стене грелся на солнце Аэрин, — они были размером с крупную кошку при рождении. Это яйцо меньше моего кулака. Может быть… оно просто не готово? Или ему нужны другие условия? — Какие? — с надеждой спросил Хосок. Шуга развёл руками. — Я не знаю. В книгах ничего нет. Мы первые, кто вообще… ну, кто видит такое. Чонгук, слушавший их разговор, подошёл к камину и тоже заглянул в корзинку. Маленькое яйцо лежало, укутанное в пух, как птичка в гнезде. — А может, — задумчиво произнёс он, — мы слишком его кутаем? Оно же из Лоствудского леса. Из пещеры у скал, но рядом с лесом. Там сыро, пахнет землёй, прелыми листьями. А здесь — сухо, жарко, как в пустыне. — Ты предлагаешь вынести его на холод? — удивился Хосок. — Оно же замёрзнет! — Не замёрзнет, — Чонгук покачал головой. — Я предлагаю дать ему подышать. Не в пещеру же его нести обратно. Но вынести во двор, на свежий воздух. Пусть почувствует ветер, услышит лес за стенами. Может, это разбудит то, что мы не можем разбудить теплом. Идея казалась безумной. Но в ней была своя логика. Они грели яйцо две недели — без толку. Может, правда, дело не в тепле? — Давай попробуем, — решительно сказал Хосок. — Хуже не будет. Они вышли во внутренний двор Дрэгонкейва. День был пасмурным, тяжёлые серые тучи нависали над горами, моросил мелкий, противный дождь. Лужи уже покрыли каменные плиты, отражая свинцовое небо. Шуга нёс корзинку с яйцом, осторожно прижимая её к груди. Хосок шёл рядом, готовый в любой момент подхватить драгоценную ношу. Чонгук замыкал шествие, зорко оглядывая небо — мало ли что. — Здесь нормально? — спросил Шуга, останавливаясь под навесом у конюшен. — Чтобы дождь не лил прямо на него, но воздух свежий. — Давай чуть дальше, — Хосок прислушался к своему чутью. — Там, где ветер с леса. Они двинулись дальше, к открытой части двора. Шуга, увлечённо смотревший на яйцо, не заметил под ногами скользкого камня. Нога поехала, он взмахнул свободной рукой, пытаясь удержать равновесие, и… Корзинка вылетела из его рук. Время словно замедлилось. Хосок закричал. Чонгук рванулся вперёд. Шуга, уже падающий, с ужасом смотрел, как маленькое зелёное яйцо выскальзывает из корзинки, кувыркается в воздухе и… с тихим, почти жалобным плюхом падает прямо в грязную, холодную лужу посреди двора. Вода брызнула во все стороны. Яйцо на мгновение скрылось под мутной поверхностью, а потом всплыло, покачиваясь. Наступила мёртвая тишина. Шуга, ударившийся коленом о камень, даже не почувствовал боли. Он смотрел на лужу, и лицо его было белее мела. Хосок замер с открытым ртом. Чонгук, добежавший было до них, тоже остановился, не зная, что делать. Яйцо, намокшее, покрытое грязью и каплями дождя, вдруг… засветилось. Тускло, изнутри, зелёным, болотным светом. И по его скорлупе побежали трещины. Не одна, не две — десятки тонких, извилистых линий, покрывающих всю поверхность, словно паутинка. — О Небо… — выдохнул Хосок. Трещины расширялись, из них лился тот самый мягкий, изумрудный свет. Скорлупа затрещала громче, и вдруг — с тихим, мокрым хрустом — раскололась на множество мелких осколков. Из лужи, отряхиваясь и чихая, выбралось существо. Оно было крошечным. Не больше недельного цыплёнка. Мокрое, взъерошенное, с прилипшими к тельцу остатками скорлупы. Но это был дракон. Его чешуя, стоило ему встряхнуться, засияла ярким, сочным, невероятным зелёным цветом — молодой листвы, весенней травы, свежего мха. Глазки, огромные на крошечной мордочке, были тёмными, с золотистыми крапинками. Крылышки, мокрые и смятые, смешно топорщились по бокам. Он чихнул ещё раз, выпустив облачко зелёной пыльцы, и уставился на застывших людей. — Иридия… — прошептал Хосок, опускаясь на колени прямо в лужу, не замечая холода и грязи. — Ты… ты вылупилась. Дракончик — она, Хосок вдруг отчётливо это понял, — склонила голову набок, издала тоненький, звенящий звук и, переваливаясь на коротких лапках, зашлёпала прямо к нему по воде, поднимая при этом целые фонтанчики из брызг. Она забралась к нему на колени, свернулась крошечным, тёплым комочком и… замурлыкала. Или заурчала. Издала тот самый вибрирующий, уютный звук, который издают котята, когда им хорошо. Шуга, наконец, смог вздохнуть. Он закрыл лицо руками и затрясся — то ли от смеха, то ли от плача облегчения. Чонгук помог ему подняться, прижимая к себе. — Ты… ты не виноват, — быстро сказал он, целуя его в висок. — Смотри! Смотри, что вышло! Она хотела воды! Ей нужна была вода! Хосок, сидящий в луже с дракончиком на коленях, поднял сияющее лицо. — Он был прав, — выдохнул он, глядя на Чонгука. — Ей нужен был воздух. И вода. Не только тепло. Она… лесная. Иридия, услышав своё имя, приоткрыла один золотистый глаз, чихнула ещё раз — и на ладонь Хосока упала крошечная, идеальная зелёная чешуйка, светящаяся изнутри, как маленький листок. А с неба, прорвав тучи, вдруг выглянуло солнце. Его лучи упали на маленького дракончика, и еë чешуя засверкала тысячами изумрудных искр. Грязь и вода, казалось, только усилили этот свет, сделав её более живой, более настоящей. Из конюшен, со стен, с башен слетались остальные драконы. Они кружили в воздухе, издавая приветственные крики. Зефир опустился рядом, осторожно, боясь раздавить кроху, и выдохнул на неё тёплый, сухой воздух. Игнис рассыпал в небе алый фейерверк. А Сынгван, сидящий на стене, просто смотрел своими белыми глазами, и в их глубине плескалось удовлетворение. Круг замкнулся. Последний, самый маленький, самый неожиданный — пришёл в мир. Так, в луже под дождём и весенним солнцем, родилась Иридия. Не в тепле и уюте, а в грязи и воде на промозглом ветре. — Три дракона альфы — Сынгван, Аэрин и Торрин и, два омеги — Игнис и Зефир. И одна прелестная девочка-омега, Иридия, — Хосок улыбался. — Я счастлив! Шуга поднялся на ноги, опираясь на руку Чонгука. Колено саднило, штаны промокли и порвались в том месте, где он ударился о камень, но он почти не замечал боли. Всё его внимание было приковано к луже, к Хосоку, сидящему на коленях, и к крошечному зелёному чуду, которое урчало у него на руках. — Ты как? — тихо спросил Чонгук, заглядывая ему в лицо. — Я… да, всё хорошо, — рассеянно ответил Шуга, пытаясь стряхнуть грязь с одежды. — С ней всё хорошо. Это главное. Но Чонгук не сводил с него встревоженного взгляда. Он заметил то, чего Шуга пока не осознавал. Торрин не летал в небе с остальными. Он стоял в дальнем конце двора, у стены, и смотрел. Дракон не двигался. Его бронзовая чешуя, обычно отливающая теплом даже в пасмурную погоду, сейчас казалась тусклой, почти серой. Мускулы на мощных плечах были напряжены до предела, хвост неподвижно лежал на камнях, а синие с жёлтыми вкраплениями глаза — те самые, что всегда смотрели на Шугу с преданной настороженностью, сейчас горели совершенно иным светом. В них была боль. Не физическая, —Торрин не чувствовал боли от ушиба, хоть и был связан с Шугой. Он чувствовал нечто гораздо более глубокое — чувство вины. Гложущее, тяжёлое чувство существа, чья единственная цель в этом мире, чей древний, записанный в самой крови долг заключался в одном: защищать. Беречь. Не позволять ни единой капле грязи, ни единой царапине коснуться того, кто был доверен ему самой судьбой. А он не уберёг. Он был на стене. Смотрел на лес, на горизонт, выискивая угрозы извне, когда угроза пришла оттуда, откуда он её не ждал — изнутри, от самого обычного мокрого камня под ногами его омеги. Шуга упал. Шуга мог пораниться. Шуга сидел сейчас, потирая ушибленную ногу, и делал вид, что всё в порядке. Но Торрин чувствовал его сквозь ту самую ментальную связь, которая росла с каждым днём, становясь всё прочнее и всё неразрывнее. Сквозь неё к Торрину тянулся тонкий, но отчётливый ручеёк боли Шуги — тупая, ноющая боль в ушибленном колене, смешанная с досадой и виной за испорченную одежду и за то, что отвлёк внимание от Иридии. И этот ручеёк был для Торрина невыносим. Он поднялся и медленно, тяжело двинулся через двор. Шуга наконец заметил его. Он поднял голову и встретился взглядом с этими синими, полными муки глазами. И в этот момент связь между ними, обычно тихая и фоновая, вдруг стала ясной. Торрин подошёл. Каждый его шаг отдавался глухим эхом в груди Шуги. Дракон остановился в двух шагах, не смея подойти ближе, словно боялся причинить ещё больше вреда одним своим присутствием. Он опустил голову так низко, что его массивная морда оказалась на одном уровне с лицом Шуги. И из него вырвался звук, не похожий не на рычание, не на урчание. Это был тихий, жалобный, полный такой глубокой печали скулёж, что у Чонгука, стоявшего рядом, волосы встали дыбом. Огромный, могучий дракон, способный одним взмахом крыла сбить с ног десяток всадников, скулил, как нашкодивший щенок, которому стыдно смотреть в глаза хозяину. — Он ведь ещё совсем малыш, — хотел поддержать Чонгук дракона. Но тот даже не посмотрел в сторону альфы. В сознание Шуги хлынул поток драконьих эмоций — Вина. Стыд. Горечь от того, что не уберёг. И бесконечная любовь, смешанная с обещанием: «Прости. Прости меня. Я больше никогда. Никогда не допущу. Клянусь небом и землёй, клянусь огнём своего рода — я буду рядом. Всегда. Так близко, что даже камень не посмеет коснуться тебя». Глаза Шуги защипало от слёз. И боль в колене была тут ни при чём. От этого огромного, безмерного чувства, направленного на него — такого маленького, такого обычного человека. Он медленно, боясь спугнуть, протянул руку и коснулся твёрдой, тёплой чешуи на морде Торрина. — Тише, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Тише, мой хороший. Ты ни в чём не виноват. Это я споткнулся. Я был неосторожен. Не ты. И мне совсем не больно. Торрин прикрыл глаза, и из-под его век, из самого уголка, выкатилась одна-единственная крупная слеза. Она скатилась по бронзовой чешуе и упала на камни, оставив тёмное пятно. Драконья слеза. Та, что, по легендам, могла исцелить любую рану. Шуга читал об этом. Он поймал её пальцами, не давая упасть в грязь. И прижал мокрый палец к своей разбитой коленке. Тепло разлилось по ушибленному месту, и боль утихла мгновенно, словно её и не было. — Видишь? — улыбнулся он сквозь слёзы. — Всё хорошо. Ты уже исцелил меня. Торрин шумно выдохнул, в его выдохе смешались облегчение и оставшаяся, уже не такая острая, вина. Он осторожно, кончиком раздвоенного языка, огромного, шершавого, но невероятно нежного, лизнул Шугу в щеку — драконий поцелуй, благодарность за прощение. Чонгук, наблюдавший эту сцену, почувствовал, как в груди разрастается глубочайшее уважение к этому существу, которое любило его омегу так же сильно, как он сам. Той первобытной, инстинктивной любовью, не знающей сомнений и условностей. Хосок, сидевший рядом с лужей с Иридией на руках, тихо всхлипнул, глядя на них. Маленькая драконица подняла голову, посмотрела на Торрина и Шугу своими золотистыми глазками, а потом снова уткнулась носом в ладонь Хосока. Она тоже поняла. Они все поняли. С этого дня Торрин не оставлял Шугу одного. Никогда. Он следовал за ним по пятам — во дворе, к теплицам, и тем более за воротами замка. Он ждал под окнами, когда Шуга работал с травами. Он ложился у дверей покоев, занимая собой весь коридор, и тихо урчал всю ночь, создавая вибрацию, которая убаюкивала лекаря. А если Шуге нужно было идти по скользкой дороге, Торрин просто подхватывал его передними лапами и переставлял, как драгоценную фарфоровую статуэтку, на сухое и безопасное место, не обращая внимания на смущённые протесты. Потому что он поклялся. Потому что связь, соединившая их, была нерушима. И потому что драконья преданность, однажды отданная, не знает границ и не прощает ошибок. Торрин свою ошибку не простил. И больше не собирался её повторять. Чонгук велел мастерам сплести большую корзину, в которую помещался Шуга вместе с собранными травами, ремни которой крепились за шею дракона. И походы Шуги за травами стали быстрыми и безопасными. Однако, оставаясь всё ещё озорным малышом, Торрин непременно приносил в замок парочку, другую тяжеленных камней, к которым испытывал особую любовь.

***

Иридия росла. Но в отличие от своих величественных собратьев, которые уже через месяц после вылупления могли похвастаться размером с крупную собаку, маленькая зелёная бестия оставалась… компактной. Она была размером с хорошо упитанного котёнка, если бы котята умели светиться изумрудом и питаться исключительно тем, что ползает, летает и копошится в грязи. Её аппетиты стали легендой задолго до того, как она научилась летать по-настоящему. Началось с воробьёв. На кухне Дрэгонкейва, где вечно толклись эти нахальные птицы, выклёвывая крошки из-под носа поваров, объявился новый претендент на пищевые ресурсы. Иридия сидела на подоконнике, приоткрыв один золотистый глаз, и наблюдала, как стайка воробьёв атакует рассыпанное зерно. В центре этого пиршества сидела особенно жирная муха, жужжащая и дразнящая. Когда муха взлетела, Иридия взлетела тоже. Вернее, попыталась. Её крылышки, ещё слишком маленькие для полноценного полёта, вынесли её ровно настолько, чтобы она плюхнулась прямо в гущу воробьёв. То, что случилось дальше, очевидцы описывали по-разному. Повар клялся, что видел зелёную молнию. Помощник повара уверял, что это был «маленький, но очень злой огурец». Суть оставалась неизменной: Иридия выскочила из воробьиной стаи с мухой в зубах, гордо задрав хвост, а вокруг неё кружился вихрь из перьев и возмущённого чириканья. Воробьи долго потом облетали кухню стороной. А если и залетали, то сначала тщательно проверяли, нет ли на подоконнике зелёной опасности. Куры во дворе Дрэгонкейва были спокойными, флегматичными птицами. Они неспешно расхаживали по двору, выискивая червяков после дождя, и в целом считали себя хозяевами положения. До появления Иридии. Маленькая разбойница выяснила про червяков две вещи: во-первых, они вкусные, а во-вторых, куры их находят гораздо быстрее, чем она. Стратегия была выработана мгновенно. Как только курица, задумчиво склонив голову набок, выцепляла из влажной земли извивающееся лакомство, из-за ближайшего куста лопуха вылетал зелёный смерч. Курица, только что готовившаяся к трапезе, обнаруживала, что червяк исчез, а рядом, довольно облизываясь, сидит нахальная драконица и смотрит на неё невинными глазами. Куры пытались клевать Иридию, но их клювы просто скользили по крепкой чешуе. Они пытались гоняться за ней, но Иридия была быстрее, вертлявее и нахальнее. В конце концов, куры смирились и разработали собственную тактику: завидев зелёное, они просто замирали и делали вид, что червяков нет. Вообще. Никогда не было. Пауки в Дрэгонкейве переживали тяжёлые времена. Иридия выяснила, что они хрустят особенно вкусно. Она научилась забираться в самые тёмные углы, бесшумно подкрадываться к паутине и… хоп — паук исчезал, а Иридия довольно жмурилась. Особенно ей нравились толстые, солидные пауки, которые плели сети в библиотеке. Шуга сначала пытался протестовать — пауки, в конце концов, тоже часть экосистемы и помогают сохранять древние рукописи от моли. Но Иридия смотрела на него такими невинными золотистыми глазами, что рука не поднималась её шугануть. Тем более что она тут же находила очередного жучка в щели между камнями и с хрустом его уничтожала, демонстрируя, что занимается исключительно полезным делом — санитаром замка, можно сказать. Да и моль вскоре была тоже подъедена. Жуки сдавались без боя. Те из них, кто выживал, уползали в самые дальние щели и передавали следующим поколениям ужасную историю о зелёном чудовище, которое не знает пощады. Но главной страстью Иридии были лужи. Весна в горах выдалась дождливой, от дождей и от талых вод двор Дрэгонкейва превратился в настоящее царство луж. Маленьких, больших, глубоких и не очень. И каждая из них ждала Иридию. Она не просто пила из луж. Она в них жила. Она плюхалась в самую грязную лужу с разбега, вздымая фонтаны брызг. Она валялась в них, переворачиваясь со спины на живот и обратно, и её изумрудная чешуя покрывалась таким слоем грязи, что её становилось трудно отличить от обычного комка земли. Она плескалась. Она ныряла. Она гонялась за собственным хвостом, поднимая тучу брызг. И она мурчала. Это было самое удивительное. Сидя по шею в грязной, холодной воде, с прилипшими к мордочке листьями и травинками, Иридия закрывала глаза и издавала глубокий, вибрирующий, абсолютно счастливый звук. Он был слышен на ползамка. Он проникал в каменные стены и заставлял улыбаться даже самого хмурого стражника. — Это не дракон, — простонал как-то Чонгук, глядя в окно на то, что творилось во дворе. — Это… это стихийное бедствие. Посмотри, во что она превратила двор! Двор действительно напоминал поле битвы после дождя. Грязь была размазана по всем камням. Трава, выдранная с корнем в процессе охоты за особо вкусным жуком, плавала в лужах. Мох, которым Иридия особенно любила закусывать после купания, исчезал с каменных стен с пугающей скоростью. А по самому центру этого безобразия, довольно поплёскиваясь в самой большой луже, восседала маленькая Иридия и методично ловила ртом падающие капли дождя. — Смотри на это философски, — Шуга, сидевший рядом с Чонгуком, пытался сохранять серьёзное выражение лица, но уголки его губ предательски подрагивали. — Она… эээ… вентилирует почву. Да. И собирает дождевую воду. И… и… — И жрёт мой мох, который рос на стенах триста лет — мрачно уточнил Чонгук. — Это омоложение экосистемы, — авторитетно заявил Шуга и всё-таки рассмеялся. Чонгук посмотрел на него, на драконицу в луже, на вечно мокрые следы по всему замку, на Хосока, который с умилением наблюдал за Иридией с крыльца, и вздохнул. — Знаешь, когда я представлял себе драконов, я думал о величии, о силе, о благородстве, — задумчиво произнёс он. — О том, как они будут парить в небе и внушать трепет врагам. — Ага, — хихикнул Шуга. — А теперь посмотри на это. Наш враг умрёт не от страха, а от смеха, когда увидит, как она дерётся с воробьями. В этот момент Иридия, поймав особо крупного жука, вылезла из лужи и, гордо неся добычу в зубах, потопала прямо в замок. По пути она отряхнулась как следует, обдав грязной водой приоткрытую дверь и зазевавшегося стражника. — Она идёт есть это в доме, — обречённо констатировал Чонгук. — Внутри. Где мы спим. Чонгук покачал головой. — И этот дом теперь всегда будет грязным, мокрым и пахнуть жуками. Иридия, переступив порог, оглянулась на них, довольно мурлыкнула и, с хрустом сжевав насекомое, направилась прямиком к огромной медвежьей шкуре в гостиной — сушиться. Потому что где же ещё сушиться драконице, как не в мягком, тёплом идеально подходящим для этого, мехе? — Я люблю эту зелёную заразу, — вздохнул Чонгук. — Я знаю, — улыбнулся Шуга и чмокнул его в щёку. — Мы все её любим. А снаружи снова пошёл дождь, и во дворе образовалась новая, самая лучшая, самая глубокая лужа, которая уже ждала свою маленькую хозяйку.