возвращение

Зал – это океан света, гудящий, как живое существо. Огни мерцают, отражаясь от потолка в ритме репетируемого сердцебиения, басы отдаются в полу, словно дыхание самого бетона, а тени скрывают то, что не принадлежит этому миру. В них затаивается фигура в чёрном, прячущаяся в их укрытии, где темнота сгущаются – где он может наблюдать, оставаясь незамеченным. Воздух дрожит от ожидания, и внизу поднимается и опускается море светящихся палочек – волны, которые скандируют только одно имя. Два месяца без него, а мир так и не научился молчать. Он лишь на время затаил дыхание. Но Хэ Сюань уже давно не дышит, и ожидание для него не стоит ничего. Первые звуки раздаются со сцены – мягкий синтезатор, дрожание слов: “It’s 4 A.M., you’re sleeping on me…” – и на мгновение вся толпа исчезает. Остается только пульс его голоса, изношенный, но уверенный, сшитый воедино чем-то слишком хрупким, чтобы его можно было определить. Его обладатель медленно выходит в центр внимания – в свет ослепляющих софитов – словно он учится жить заново, и каждый шаг вперёд – это его официальное заявление о возвращении. Чёрные волосы развиваются позади от искусственного ветра, открывая вид на улыбку, колеблющуюся между извинением и обещанием, и на всё те же глаза яркой бирюзы, которые светятся на тонком лице, словно пытаясь превзойти прожекторы. Огромные экраны увеличивают его выражение лица, – каждое моргание, каждый вздох – и оно ложится где-то между рёбер Хэ Сюаня так хорошо знакомой пульсацией. “I know this will be a sad core memory…” Он замирает. Слова предназначаются не ему, – это даже не оригинальная песня, а просто кавер, – но они глубоко западают куда-то глубоко, – куда-то, что он когда-то мог назвать “душой” – отягощенные тяжестью прошлого. Слова скользят по воздуху, тепло застревает на стекле, и у Хэ Сюаня перехватывает горло, прежде чем он успевает понять почему. Сценический дым медленно поднимается вверх, серебристый, как туман над океаном, о котором он когда-то мечтал. Слабый запах сырости, сладость сгоревших огней – всё это сливается в одну тягучую боль. Вокруг него колышется толпа – тысячи тел, дышащих в такт. Он не дышит. “And every time that you kiss me means you're closer to leaving Every second that's gone is one second less 'til our ticking time bomb…” Ши Цинсюань движется с той же лёгкостью, как и раньше, – будто бы не было этого долгого перерыва в два месяца – с хореографией, которая выглядит как свобода, но на вкус как изнеможение. Его рука дрожит, когда он подправляет микрофон. Камера фиксирует это, но зрители делают вид, что ничего не замечают. Хмурый взгляд Хэ Сюаня всё равно следует за этим движением. Он помнит слухи – нечёткие видео, паблики в социальных сетях, прикрывающийся добродетелью, желанием помочь, расплывчато распространяющие слухи, как будто это было что-то грешное. Он помнит последовавшее молчание, и то, что оно длилось дольше, чем любая песня. Теперь, в этом сияющем пространстве, тишина исчезла, но её призрак остался. Личный призрак преследующий Хэ Сюаня сквозь столетия воет вместе с затихающим голосом: “Don’t say forever, it’s never forever…” и Хэ Сюань чувствует, как что-то внутри него болезненно смещается, словно вода, бьющаяся о треснувшие камни. Огни вспыхивают золотом, преломляясь в слезах тех, кто внизу, и раскрашивая воздух искрами, от которых у Хэ Сюаня простреливает болью в голове. Вместе с болью вспыхивают и отрывки воспоминании. Его перематывает через время, пока не вышвыривают к самому началу. В холод, темноту и крикам. Потухшая бирюза глаз, срывающийся голос, дрожь скованных рук. Хэ Сюань зажмуривается и открывает глаза, когда песня уже походит к концу. Когда затихает финальное “Oh, oh, oh...”, зал взрывается аплодисментами и криками. Хэ Сюань стоит неподвижно. Аплодисменты нарастают и снова затихаю, пока конфетти сыплются с потолка, как пепел. На сцене Ши Цинсюань кланяется, прижимая руку к сердцу, а пальцы Хэ Сюаня сжимаются в том же месте у себя на груди. Он тут же отворачивается, чтобы уйти. Его тень скользит по рядам дрожащих лампочек, каждая из которых гаснет, когда он проходит мимо, а музыка за его спиной переходит в воспоминания, в века, в звук дождя, барабанящего по камню храма. Снаружи ночной воздух холодный и металлический, с лёгким привкусом моря. Хэ Сюань смотрит на облака – тяжелые, беспокойные – и прислушивается. Где-то внутри всё еще звучит эхо голоса, – тихое тиканье часов, которые никогда не останавливались – а время, как всегда, бежит слишком быстро.