Alphavet

За стенами давно опустевшей клиники буйствует неутихающий ноябрьский ветер и одним своим воем пробирает тоской и морозом. В этом году холода в Милуоки пришли слишком рано и порядком успели надоесть, а Рождество тем не менее предстояло ждать еще больше месяца. При этом север Америки компенсировал скверный характер сказочными пейзажами в канун самого ожидаемого праздника - можно было не сомневаться, что в конце декабря снег окутает объятиями каждый уголок города.   На небольшом столике лежит груда бинтов, а также пустой флакон от физраствора и упаковка обезболивающего с несколькими шприцами. Молодой ветврач в запачканном кровью халате, потративший последний час на серого уличного пса с невыносимо жалобными глазами, заканчивает обрабатывать рваную рану, стараясь не отвлекаться на гул за окном. В неярком свете процедурного кабинета глаза попавшейся ему прямо на выходе после тяжелой смены раненой собаки блестят особенно ярко - Чонгук перехватывает полный благодарности взгляд терпеливого создания и улыбается.  — Умничка, - не удержавшись, ерошит густую, местами запачканную и мокрую от слякоти шерсть. — Знал, куда идти, да?  Он уверен в том, что его - безусловно - понимают. И не было ни одного дня на леске его сознательной жизни, когда он не благодарил бы высшие силы за эту удивительную способность, определившую и его профессию, и его призвание. Пес ожидаемо отвечает как может - тянется разомлевшей от тепла мордой к чужим рукам и просительно поскуливает.  — Ну-ну, приятель, - тихо посмеивается, успокаивая очередного друга ласковыми поглаживаниями. — Дай мне закончить. Ты же потерпишь, пока я буду накладывать швы? - отвлекается на шприц с заранее подготовленным анестетиком. Пес устало опускает голову на кушетку и уныло подвывает. Не сопротивляется. Слушается.  — Я быстро, дружище, - склоняется к самому уху и шепотом обнадеживает перед тем, как вколоть анестетик и приступить к накладыванию швов. — Обещаю.  И, как хороший друг, сдерживает обещание. Его движения точны и уверенны - он уже и не вспомнит, какой по счету это пациент. Он берет рассасывающуюся нить и накладывает швы, стараясь аккуратно совместить края широкой раны для лучшего заживления. Бросает один за другим сосредоточенные взгляды на терпеливо переносящего процедуру пса и восхищается чужой отвагой. Не первый пациент, но определенно самый выносливый. Остается только догадываться, что именно в погруженном в вихрь наступающей зимы городе его так закалило и подготовило ко встрече с ним, с Чонгуком.   — Ну вот, - блестящим от удовлетворения взглядом окидывает свою с ювелирной аккуратностью выполненную работу после еще пары уколов и одобрительно кивает сам себе. И правда быстро управился. — Теперь я наложу тебе повязку, перебинтую и… - сверкающие в надежде глаза-бусинки находят его в пространстве процедурной, лишая в принципе какого-то выбора. Как будто он был способен принять иное решение. — И заберу к себе, пока не найду тебе дом…  Некоторое время он задумчиво разглядывает так вовремя перехватившего его на выходе пса и ощущает необходимое как воздух удовлетворение, неизменно настигающее его в конце подобных дней, когда удается спасти животное, за помощь которому просто некому заплатить. О его деятельности знал лишь Хосок - лучший друг и одновременно коллега, который вот уже несколько лет верно молчал, а порой и прикрывал его репутацию перед Шоном Купером - владельцем дорогой сети-монополиста ветеринарных клиник Paws & Tails, филиалы которой можно было легко найти в любом уголке Висконсина. Именно его голос этим вечером Чонгук спутал с эхом из своего длинного дня и оттого не сразу обратил внимание на нахмуренного мужчину, стоящего у двери со сложенными на груди руками. Сжатый в тонкую полоску рот и выгнутые, уже тронутые сединой брови не предвещали ничего хорошего.  — Я спрашиваю, Чонгук, что здесь происходит? - повторяет свой не с первого раза расслышанный вопрос и наконец обращает на себя внимание испуганного Чонгука.  В напряженной тишине, разрезаемой только слабым поскуливанием перенявшей на себя страх спасителя собаки, ответ слышится не сразу. Врач наконец-то снимает с себя перчатки и успокаивающе гладит пса, после чего поднимает полные уверенности глаза на неожиданного посетителя. В голове тем временем роится множество галдящих мыслей, среди которых настойчиво на поверхность сознания вырывается один вопрос: почему Хосок не предупредил его в этот раз?  — Это бездомная собака, мистер Купер, - констатирует как что-то само собой разумеющееся, зашкаливающий адреналин в крови уже дает о себе знать. — Она была ранена. Я не мог пройти мимо, - на этих словах инстинктивно делает пару шагов в сторону и встает перед кушеткой, пытаясь преградить путь к своему новому подопечному. Не первому, не единственному.  Мужчина напротив часто моргает, после чего разочарованно подносит ладонь к лицу и медленно качает головой. Ветер за окном вдруг перестает казаться таким холодным и пугающим.  — У нас тут не полевой госпиталь, Чонгук, - проговаривает, все так же не открывая глаз. — Тебе должно быть знакомо понятие стерильности, ты врач.  — Я все обработаю... Я просто не мог оставить его в беде, - бросает за спину взгляд на съежившегося от напряжения пса и морщится от того, что в животном находится больше чувствительности, чем в человеке напротив, чья империя построена - смех - на помощи все тем же животным.  Мужчина делает пару шагов навстречу и долго всматривается в лицо одного из своих лучших сотрудников, которого самолично перевел в головной центр почти год назад.  — Твое сострадание трогательно, Чонгук, - тихо изрекает, сцепив руки за спиной. — Но это… - кивает на столик за спиной врача, — Воровство. Ты используешь материалы клиники и электричество в нерабочие часы для… - кривит губы в презрении. — Для того, кто даже не скажет спасибо.  Чонгук злобно сжимает губы, не пытаясь скрыть острую обиду. Ушам своим не верит.  — Я использовал списанные бинты и анестетик с истекающим сроком годности! Он бы умер на улице! - сам не замечает, как повышает голос и сжимает руки в кулаки. Чувствует себя ослепленным разгоревшимся в одночасье гневом, но на самом деле он никогда не видел больше, чем в эту минуту. Дальнейшие решения определяются сами собой.  — Естественный отбор, - добивает седовласый мужчина. — Это бизнес.  Резкими, рваными движениями ветврач срывает с себя халат и бросает в лицо такого же невозмутимого Купера.  — Уж точно не благотворительность, - ядовито цедит. — Когда мы впариваем даже здоровым расширенную диагностику при отсутствии клинических показаний или ставим владельцам ультиматумы: либо курс ненужных дорогих капельниц, либо усыпление.  — Я устал, Чонгук, - вяло отмахивается мужчина, даже не пытаясь парировать. Нечем. После некоторой паузы, в течение которой уже не особо заинтересованный врач заботливо укутывает пса в свою толстовку, он все же продолжает. — Ты уволен. За грубое нарушение трудовой дисциплины и нанесение материального ущерба.  За обиду.  — Как же мне насрать, - равнодушно бросает ветврач перед тем, как прижать к себе закутанного в толстое теплое худи пса и направиться к выходу, намеренно задев по пути плечом недовольно облизывающегося Купера.  Мужчина оглядывается и провожает взглядом скрывшуюся за громко хлопнувшей дверью широкую крепкую спину.   — Посмотрим, найдешь ли ты теперь работу, щенок.  И как же много иронии в одном этом слове.  Добраться до оставленной у входа в клинику машины получается за полминуты и уже скоро Чонгук, ежась и подрагивая от успевшего тем не менее дотронуться до самых костей холода, располагается в слишком медленно разогревающемся салоне. На соседнем сиденье пес осторожно выглядывает из складок пропитанного запахом безопасности худи, безмолвно напоминая о том, что ему было обещано. Чонгук невидяще всматривается усталым взглядом в горящую размытыми желтыми огнями улицу. Особенно острый к ночи мороз приносит с собой и колючие мысли о том, что стало бы с бедным животным, приди он на порог любой другой двери и Чонгук инстинктивно находит правой рукой лохматую голову с прижатыми в ожидании ушами.  — Я же сказал тебе, - взгляд падает на робко ластящуюся морду и врач не может в очередной раз сдержать улыбки. — Я заберу тебя, не бойся.  Запрокидывает голову и измученно прикрывает глаза.  Что дальше?.. Он безусловно догадывается о том, что его дерзость не останется безнаказанной. Темнота уже подступившей вплотную ночи безраздельно захватывает вместе с северным городом и его разум - в голову лезут самые разные мысли о том, как он, вынужденный забыть о любимом деле, торгует сыром в лавке отца. Он морщится и напоследок кидает на горящую холодным синим неоном вывеску взгляд, полный отвращения, сопротивления и досады. То ли из-за того, какой беспросветной сволочью оказался Купер, то ли из-за того, что Чонгук все эти годы выбирал себя обманывать и не замечать политику компании.  Вереница быстро сменяющих друг друга мыслей в конце концов неизбежно приводит и к другому самообману - в разы болезненнее. Резким движением он лезет в карман спортивных штанов, пытаясь нащупать телефон.  — Тсс, - шипит на забеспокоившегося пса, пытаясь успокоить и себя самого. — Мне надо поговорить.  И, отыскав в недавних исходящих номер лучшего друга, подносит телефон к уху и ждёт, пока противные гудки сменит всегда спокойный, низкий с хрипотцой голос. Но в этот раз на смену гудкам приходит напряженная тишина и слишком громкий белый шум.  — Ты знал, что он придет, - не спрашивает Чонгук, давя в себе желание не то разреветься, не то закричать. — Почему не предупредил в этот раз? — Я забыл, Чонгук, - бормочет, проглатывая окончания слов, но его тем не менее понимают. — Мы с Фионой сегодня расстались, я… - Чонгук слышит, как друг громко сглатывает. — Я клянусь, что просто забыл. Я всегда был и буду на твоей стороне, я же уже доказал тебе это…  Охваченный слишком сильными для его обычно размеренной рутинной жизни эмоциями, не приспособленный к любого рода потрясениям, порой даже чрезмерно чувствительный и мягкий Чонгук потирает переносицу, прикрыв глаза, и понимает, что не хочет верить. Отчаянно ищет виновника ситуации, обозначившей слишком неожиданное начало его новой жизни. Вынудившей попрощаться с местом (и, возможно, даже делом), где он, отдавая всего себя, делал единственное, что умел и что доставляло ему умиротворение.  Тем временем на лобовое стекло постепенно начинают оседать первые неуверенные снежинки, как будто сама природа пытается его утешить и приободрить. Разум Чонгука, рыскающий в попытках отстраниться и от этого противного вечера, и от тяжелого разговора с лучшим другом, который сам и затеял, ищет метафоры и находит: удивительно красивый пейзаж опускается на погруженный в полумрак северной ночи город, сменяя собой неукротимый, пронизывающий ветер. Метафора о неизбежной цикличности, веками проверенная и не раз доказавшая свою силу.  — Чтобы отправить одно сообщение, нужно меньше десяти секунд, - не справляется с обидой и повышает тон, на что уже дремавшая собака начинает выпутываться из своего кокона и, поскуливая, лезть к уже своему раздосадованному человеку. Между ними слишком быстро установилась связь. — Тише, - Чонгук бросает слишком резко псу, о чем сразу же жалеет и гладит, позволяя устроиться на коленях.  — Дело не во времени, услышь ты меня, - сокрушается на том конце Хосок. — Я забыл, клянусь тебе! Голова была забита другим! У тебя не бывало такого?  Старший ветврач головного центра, всегда более собранный и степенный, хоть и держится лучше, но все же не в состоянии до конца перекрыть поток проскальзывающей в голосе обиде. Будучи в курсе всех запланированных визитов Купера в их обитель, он уже не раз выручал Чонгука, находя все новые и новые объяснения тому, почему согласно электронному табелю Чонгук регулярно покидал клинику позже остальных, а также заблаговременно предупреждая того о каждом посещении директора и вместе с тем - владельца.  — Не бывало, - врет Чонгук и завершает вызов, понимая, что разговор себя начинает исчерпывать. Сердце заходится после двух столкновений кряду и он, перебирая уже сухую, хоть и липковатую от уличной грязи шерсть постепенно успокаивается и выравнивает дыхание. — Поехали к папе, - обращается уже к собаке и слишком резко и агрессивно трогается с места, так и не убрав с бедер притаившегося пса.  Часы показывают почти одиннадцать вечера, но верится в это с большим трудом.  По ощущениям прошла как минимум одна вечность с окончания смены, но, переводя удивленные глаза с горящих цифр на панели обратно на дорогу, Чонгук все же находит причину такого вяло текущего вечера в свалившемся на него стрессе. Тем временем пустынные улицы Милуоки продолжает постепенно укутывать такой же медлительный, подхватываемый ветром редкий снег, наряжая не самый красивый город Америки в не по сезону зимнее покрывало. Север, какой он есть.  В салоне начинает играть какая-то старая песня, заставляя врача впервые прислушаться к сопровождающей их ночную поездку музыке и задержать дыхание уже на первых секундах. Он нерешительно бросает короткий взгляд на панель и убеждается в том, что тело отреагировало мурашками на воспоминания не по ошибке. Renegades. Кажется, за последние… сколько уже? должно быть, восемь с лишним лет он так и не нашел в себе сил прикоснуться к музыке, которую с упоением слушал он же, семнадцатилетний. В светлый от снега даже в ночи пейзаж перед глазами врываются фрагменты из юности, воссоздавая и ощущения: в уши с ритмично льющейся песней втискивается и тихий шепот реки, сопровождаемый пением птиц, нос щекочет такой уже привычный аромат ежевики, по правую от него руку, безмятежно прикрыв глаза, лежит на траве совсем юный паренек и купается в лучах летнего солнца, а между ними растянута одна пара уже потрепанных наушников. Чонгук безнадежно смотрит направо, но видит только мирно посапывающую собаку. Точно. Скоро зима и он не любит ежевику. Больше нет.  До прибрежного Фернвуда он добирается словно в тумане, и уже на повороте на родную Раск стрит решает не сразу ехать домой и продолжает путь прямо по шоссе. Через полминуты различает в снежной улице и ярко светящуюся вывеску сырной лавки отца и невольно улыбается. Так и знал, что по привычке засиживается. Остановившись прямо на дороге у входа в небольшую лавку, он недолго колеблется, разглядывая уже глубоко спящего пса. В итоге лишь поправляет немного съехавшее худи и принимает решение не беспокоить, надеясь, что в его отсутствие подопечный не начнет скулить или беспокоиться.  — Пап? - привычно зовет с порога, закрывая за собой дверь, а вскоре из-за угла показывается и мужчина пятидесяти лет с собранными в низкий хвост седыми кудрями.  Ноа Чон, его поддержка и тихая гавань. Человек, способный успокоить даже самый неукротимый шторм в душе единственного сына, которого ему пришлось воспитать в одиночку.  — Кто на сегодня, Гук? - бросает он, попутно вытирая руки и уже высматривая под застекленной витриной лучший кусок свежего чеддера для сына. Поздние визиты Чонгука уже не удивляли и всегда сопровождались историями об очередном внеплановом пациенте.  — Собака… - устало выдыхает тот, волочась за прилавок, а затем с шумом падает в глубокое мягкое кресло. — Беспородная. Я потерял работу, - надеется, что, озвучив главную проблему, она вместе со словами растворится в воздухе и перестанет давить на него со всех сторон, обещая или нищету, или - что хуже - другую профессию. С полминуты мужчина молчит, задумчиво рассматривая со всех сторон ярко-желтый неровный кусок и затем наконец бегло окидывает взглядом понуро опустившего голову сына и отвечает.  — Это было вопросом времени, Чонгук, - изрекает совершенно спокойным, бархатным голосом. — Найдешь другое место. О чем кручинишься?  В лавке повисает тишина. Молодой врач переводит тяжелый взгляд на небольшое окно, за которым все так же монотонно падает снег. Прислушивается к телу - оно наконец-то начинает поддаваться перманентно царящему в обители отца спокойствию. В нос особенно яростно ударяет то ли горький, то ли кислый запах сыра, заставляя его поморщиться. — А что бы сделал ты? - вопрошающе вскидывает темные глаза на отца. — Он сам пришел к двери, я просто…  — Ты ведь считаешь, что правильно поступил? - перебивает Ноа, слышавший уже десятки похожих историй и уже догадывающийся о причине катастрофы. — Я бы сделал так, как считаю правильным я. Но ты же не я, Чонгук? Не ищи толк в моих поступках или чьих-то еще. И не вини себя в том, что сам считал правильным.  Губы Чонгука трогает легкая улыбка, когда он слышит ровно то, что надеялся услышать. Не осуждение, не принятие, а напоминание о свободе.  — Ты прав, - бормочет, сминая пальцами края тонкого лонгслива. — Я не должен осуждать себя за свою волю.  Осознание незаконности своих действий ему не удавалось окончательно усыпить в течение всего прошедшего года. Вскоре после перевода в головной центр он обнаружил огромное количество списываемых препаратов и первое время не гнушался понемногу прибирать к рукам те, чей срок годности вскоре подошел бы к концу и которые количественно превышали потенциальный спрос. Первым его подпольным пациентом стал потерявшийся рыжий кот, довольно потрепанный улицей, которого он выхаживал почти неделю, пока не наткнулся на объявление о пропаже. Он же и подал ему блестящую, как ему казалось, идею, - в избытке имевшиеся в клинике лекарства все еще были пригодны к использованию и неумолимо отправились бы в утиль спустя какое-то время, а с его инициативой приносили пользу многим нуждающимся обитателям улиц. — Ты совершаешь смелые поступки, Чонгук, - глухо отзывается отец, наливая в стеклянную бутылку молока. — Но тебе следует быть смелым и в своих мыслях. Небольшой крафт пакет грязно-серого оттенка опускается перед Чонгуком на прилавок и он, мгновенно потянувшись к нему, заглядывает внутрь и оценивает угощение. — Буду, - отзывается параллельно на наставление, чувствуя, как все его существо обволакивает такое нужное доверие к самому себе. Возможно, временное, но необходимое именно этим вечером. — М, чеддер... - тянет носом горьковатый сырный запах и прикрывает глаза. — Почему ты задержался? — У Уайдмеров снова ярмарка, - удрученно отмахивается мужчина и падает в соседнее кресло. — Народ повалил туда. А я хотел сбыть как можно больше. Ноа Чон сотрудничал с маленькими фермерами и сыроварами, а крупные производители вроде фермы Уайдмеров или компании Бичвуд составляли не очень посильную ему конкуренцию. Тем не менее, за качество своей продукции он готов был отвечать головой - тот факт, что Висконсин хоть и имел славу молочно-сырного штата, вовсе не означал, что всякий производимый в штате сыр отличался высоким качеством. — Понял, - неспешно кивает Чонгук и вспоминает о собаке, которую оставил в остывающем автомобиле. — Я зайду завтра? - больше предупреждает, чем спрашивает, и со вздохом поднимается из глубокого кресла. По правде говоря, ежедневные визиты в небольшую лавку на шоссе WI-32 давно уже стали традицией. Отец и сын жили неподалеку, но чаще всего виделись именно в стенах уютного магазина, а порой, в праздничные или выходные дни, выбирались в местные бары или на прогулку по набережной озера Мичиган. — Давай, сын, - следом поднимается отец и ерошит темные, ещё влажные от снега волосы. — Не вешай нос, не этому я тебя учил. Не горюй, а лучше отдохни. Нужная мысль придет в свое время. Чонгук послушно кивает, прижимая к себе холодное сквозь тонкий пакет молоко, и решает довериться обстоятельствам. Терять ему в любом случае уже нечего. До белого домика на Раск стрит он добирается за несколько минут и, оставив сонную собаку на диване в гостиной, прямиком идет в душ и параллельно думает о том, что не помешает отмыть и пса, как только тому станет получше. Худи отправляется в стирку, а сам он ступает под теплые исцеляющие потоки воды. Душевую постепенно заполняет пар, окутывая успокаивающим облаком и его уставший за весь сложный день разум. Скрывая в себе все тревоги и страхи, что сулит завтрашний день. Он в блаженстве прикрывает глаза, перебирая в голове по очереди все хорошие эмоции, что ему удалось вытрясти из этого противного, склизкого дня. Раз за разом возвращается к мудрому совету отца, чуть ранее обещавшего ему новое начало. Уверившего, что ничего страшного не произошло. Чонгуку было двадцать пять лет, но клиника Paws & Tails была первым и на момент событий единственным местом его работы. То, что происходило сейчас, - было не иначе, как первым кризисом, вынуждавшим отправиться впервые в неизвестность. Утопающая в темноте улочка Раск освещается огнями горящих теплым желтым окон таких же, как и он, полуночников, когда Чонгук, лежа на мягком футоне на чердаке, листает нетфликс в поиске хоть чего-то интересного. После душа он успел накормить собаку и сам перекусил лазаньей, а теперь жевал кислое зеленое яблоко. — Ерунда одна, - недовольно ворчит, следя за заелозившим где-то в ногах псом, а затем включает первый попавшийся сериал для фона и отвлекается на соцсети. Периодически дергающийся во сне пес в очередной раз начинает поскуливать. — Что такое? - подбирается Чонгук и успокаивающе гладит того по голове, почесывая, а, перехватив жалобный взгляд круглых, светящихся в полутьме чердака глаз, объясняет. — Ещё поноет какое-то время, потерпи. Позже сделаю тебе ещё один укол. Его в очередной раз слушаются. Собака устало опускает голову на его ногу и громко выдыхает. — Я все понимаю, - продолжает Чонгук. — И помогу тебе, только потерпи… Как мне вообще тебя звать?.. - задумывается не на шутку, а затем устремляет взгляд в окно, за которым все так же падают неторопливые снежинки. — Мы встретились, когда впервые пошел снег… - возвращает внимание собаке. — Будешь Снежком?.. Отлично, а я Чонгук, - добавляет после того, как пес тихо фыркает. На этом и решают. Чонгук подбирает брошенный телефон и без особого интереса продолжает листать рилсы, не решаясь пока отписаться от профиля клиники. На глаза попадается реклама нового сервиса Dial:ogue, которую Чонгук сперва не глядя пропускает. Но вскоре навязчивый пост появляется в ленте снова, отзываясь легким раздражением. По зашифрованной в названии шараде догадывается, что сервис скорее всего предполагает разговоры по телефону, и в утомленном сознании в одночасье вспыхивает желание в самом деле с кем-нибудь поговорить. Мысли о Хосоке рождали одно только негодование, а скопившееся за день напряжение хотелось вербально освободить. Не ради совета, как в случае с отцом, а лишь для того, чтобы выплеснуть стресс. Возвращается к назойливой рекламе и бегло скользит взглядом по описанию, обещающему разговор со случайным незнакомцем в течение ровно десяти минут. Без имен, без контактов - только беседа по душам, о насущном, о наболевшем. Он решает рискнуть. А что, в общем-то, терять? Спустя минуту томительного ожидания открывает уже установленное на телефон приложение и регистрируется. Разобраться в интерфейсе не составляет труда, и вскоре он уже слышит гудки и всматривается в значок геолокации, скачущий по всей карте США и останавливающийся на юго-восточном побережье. По памяти определяет штат... Вирджиния. Уже во второй раз за день Чонгука за шкирку вырывают из реальности воспоминания. Все тот же шепот реки, сочная летняя трава под головой и чужие тонкие пальцы в его руке. И Renegades, снова Renegades. — Привет? - осторожно спрашивает глубокий низкий мужской голос на том конце, заставляя, как оказалось, не очень готового Чонгука зависнуть на долгие секунды тишины. — Алло? — Да... - прочищает горло. — Забавный сервис, да? Я вот случайно наткнулся. — Я тоже, - тихо смеется парень, чей возраст оказывается невозможно определить по тембру. Чонгука пробирает мурашками. — Откуда ты? — Из Милуоки, а ты? - мечтательно смотрит в окно на уже почти всецело погасшую к часу ночи Раск стрит. Бледное струящееся от тонкого снежного покрова мерцание бросает свет на стены таких же, как и у него, домиков. — Живу в Ричмонде, но вообще я из Фармвилла. Вряд ли ты слышал о такой глухомани. Слышал ли он? Чонгук чувствует, как в горле медленно встает гадкий ком, и пытается прокашляться. Третий раз за день... Он хватает себя за горло и прикрывает глаза. В мгновение преследующие его обрывки далекого прошлого перестают казаться обычными совпадениями, а злой шуткой судьбы, решившей так изящно добить его. — Алло? - вырывает его из оцепенения чужой голос, и он понимает, что слишком долго молчал. — Да... - выдыхает первое попавшееся, давая понять, что все еще тут и слушает. — Зачем ты здесь? - адресует уже более осознанно спустя еще несколько секунд. На том конце слышится копошение, а затем его собеседник начинает что-то жевать, параллельно не очень внятно рассказывая. — Понимаешь... Я недавно бросил учебу в университете, учился на криминалиста. Еще после школы успел окончить Полицейскую академию, но... это вот все вообще не мое, - шмыгает носом, как оказалось, молодой парень, после чего громко отпивает что-то горячее и, видимо, обжигается. — Черт... ну так вот. Мои родители меня теперь знать не хотят. Мой отец - школьный учитель, а мама всю жизнь проработала с лекарствами, ты знаешь, ну, в аптеке... То, что следует далее, Чонгук слушает уже с замирающим сердцем. Снежок в его ногах перенимает состояние своего нового друга и поднимает на него голову, но затуманенный взгляд не различает и его. — Я никогда не хотел быть криминалистом! - экспрессивно жалуются в динамике уже на повышенных тонах, а Чонгук зажмуривает глаза, вновь чувствуя зеленую прохладную траву под собой, а не мягкий теплый футон. Инстинктивно поворачивает голову вправо и фантомно видит сощуренные темные глаза, обращающиеся на него после того, как их слегка ранит солнце своим зноем. Его юный друг широко улыбается, а затем, кажется, что-то говорит... — Но кому какое дело, да? Они очень консервативные. Они никогда не понимали ни меня, ни даже Лиану... Так вот, каким теперь был его голос. Но как такое вообще было возможно? Неужели из всех пользователей сервиса в огромной Америке в этот час, в эту секунду ему должен был попасться именно он? Тэхен. Это был Тэхен. Он даже помнил в деталях и его сестру, Лиану. Заигравший парой часов ранее в машине Renegades наверняка был не иначе, как предвестником. — Ты вообще слушаешь меня? - раздосадованно мямлит человек в его динамике, а Чонгук нервно поджимает губы и силится собрать себя в кучу. Делает то, что диктует сердце, - желание продолжить диалог с этим человеком кажется непреодолимым даже восемь лет спустя. — Слушаю... - провинившимся тоном растерянно бормочет. — Ты жалеешь о своем решении? - не сразу получается собрать вопрос из отдельно маячащих в голове слов. — Нет, конечно... - уверяет тот, кого он бережно хранил в своей памяти столько лет и кого никогда более не рассчитывал услышать. — А ты... ну это... что тут делаешь? - видимо, вспоминает о том, что не ему одному есть чем поделиться. — Я потерял работу... - тихо рассказывает Чонгук, не сводя глаз со Снежка. — Я лечу животных. Вот сегодня пришел один бродяга на порог клиники и... все не очень хорошо закончилось. На периферии сознания маячит красным напоминание о том, что только так и могло все закончиться, а сам он несправедлив к судьбе. Ведь хороший конец - не всегда тот, который мы ждем, а тот, который нам нужен. — Ты ветеринар? - восхищенно спрашивает Тэхен, но Чонгук не успевает ответить. — Я знал одного парня, который хотел стать ветеринаром... Чонгук тянется к переносице и сжимает ее, словно это может помочь ему сохранить самообладание. Неужели все еще помнит?.. Не находится с ответом лучше, как — Надеюсь, у него получилось. Удивительно. — Да... - еле слышно произносят на том конце, после чего сразу меняют тему. — У тебя был плохой день, но и у меня тоже. Я сегодня потерял сто долларов, понятия не имею где. А я сейчас сам по себе, родители не хотят помогать, если не восстановлюсь, так что... Кривая улыбка расползается на лице Чонгука. Он ведь совсем не изменился. Такой же болтливый, хаотичный и эмоциональный. Он упускает нить его повествования и последовавший вопрос. — Тебе не очень интересно, я понял... - обиженно бубнит его собеседник, вынуждая Чонгука себя разуверить. — Ну расскажи тогда хоть о своем бродяге. — Интересно, я просто... - поддается Чонгук, все еще пытаясь обратно освоить человеческую речь. Голос Тэхена пленяет и лишает почвы под ногами, он борется со свалившимся на него наваждением и безуспешно старается вытравить из сознания и его приблизительный теперешний образ. Ему должно быть двадцать два. — Сколько тебе лет? - идет на поводу у неозвученного. — Скоро будет двадцать три. А тебе? — Двадцать пять... - произносит безжизненно, кивая сам себе. — Бродяга... он вон спит сейчас, - добавляет, пользуясь тишиной и тем, что его собеседник вновь отвлекся на еду. — Я забрал его и назвал Снежком. Тебе нравится имя? Но не успевает Тэхен ему ответить, как начинается обратный отсчет. Время истекло. Пять, четыре... — Юзернейм alphavet, найди меня в инст... - не успевает договорить и таращится округлившимися в ужасе глазами на экран телефона, на котором вновь отображается главное меню приложения.