Alphavet

Низкие тяжелые облака почти касаются верхушек деревьев, а игривый летний ветерок внезапными редкими порывами обещает вскоре превратиться в настоящий ураган. Чонгук почему-то уверен, что он принесет с собой и дождь, и, бросив взгляд на вареную джинсовку, что он несет в руке, практически волоча по гладкому асфальту, убеждается в том, что не зря вообще брал с собой. От лужайки (которую жители Фармвилла гордо зовут парком) до дома бабушки и идти-то всего ничего, однако, будет хоть чем укрыть голову. В небольшом пространстве, с одной стороны окруженном деревьями, а с другой - мягко выгибающейся к самой северной окраине города улочкой, уже виднеются передвижные киоски и палатки, а ярко-зеленая трава усыпана разноцветными покрывалами и развалившимися на них скоплениями молодых людей. Громкая гитара, сопровождаемая звонким мужским голосом, осыпается ударами в самые его виски, и Чонгук понимает, что не задержится на мероприятии. Подойдя уже к краю лужайки, опускается прямо на траву и присматривается. Блуждающим равнодушным взглядом оценивает пространство перед собой, особенно задерживаясь на попадающихся ему животных. Замечает беспокойно топчущуюся на месте собаку на поводке, до которой никому нет дела, и злится. Какое-то время пытается определить владельца, бегая глазами по ближайшей кучке веселящихся и подпевающих парней и девушек, но тщетно. Собака скулит, но расслышать ее в шуме представляется невозможным. В глубине лужайки с земли приподнимается молодой парень с гитарой и кланяется, а все присутствующие разражаются аплодисментами. Следом эстафету перенимает уже девушка, и, подобравшись ничком к микрофону, сперва коротко представляется, а затем отыгрывает первые аккорды. Чонгук соврет, если скажет, что так называемый фестиваль местной независимой инди-музыки как минимум не удивляет его, да и песни на самом деле звучат неплохие, но зудящее раздражение по поводу присутствия питомцев на такой шумной площадке прибирает все его внимание… пока он боковым взглядом не цепляется за тощего паренька по левую сторону. Он стоит, с благоговением глядя на мороженое в руках, но воодушевление на его лице вмиг сменяется то ли стыдом, то ли разочарованием в ту самую секунду, когда не очень внимательная девушка резво вскакивает с травы и чуть не сбивает его с ног. Пошатываясь, он все же умудряется сохранить равновесие, а стремительно тающий от преддождевой духоты рожок, на который он, видимо, так рассчитывал, уже течет по траве. Пару секунд он мнется, с осуждением глядя вслед даже не извинившейся девушке, а затем падает на траву на месте и тусклым взглядом следит за происходящим. Чонгук увлеченно его разглядывает: у него растрепанные прямые темные волосы, смуглая кожа, по полупрофилю кажется, что довольно большие глаза, одет в широкие легкие штаны и очень свободную футболку, мешковато свисающую по тонким плечам. А ещё он азиат. Дальнейшие решения определяются сами собой и вот уже Чонгук, сам не до конца осознавая свои действия, вскидывается с травы и плетется в сторону единственного киоска с мороженым. Довольно равнодушная с виду продавщица не глядя бросает «Какое?», на что он оглядывается из-за спины в сторону все еще сидящего на траве мальчика и растекшейся перед ним темно-синей лужи. Хвала небесам, что их фестиваль ограничен масштабами микроскопической лужайки, в другие дни служащей в качестве парка для выгула собак, иначе не разглядеть ему ни черта с его зрением. — Темно-синее - это какое? - бросает так же резковато продавщице, на что та закатывает глаза. Спесивые они тут, в Вирджинии. Мрачноватые и угрюмые, под стать убранству штата. — Ежевичное, - звучит неожиданно мягче, вразрез со всем ее внешним видом. — Будешь брать? Остались только маленькие и большие рожки. — Я возьму большой. Ноги сами несут его по направлению к худой спине. Мальчик все так же безучастно следит за происходящим, а за время отсутствия Чонгука к нему так никто и не присоединился. — Ты один тут, кажется?.. - приземляется рядом и перехватывает удивленный взгляд чужих карих глаз, что красиво блестят в свете преддождевого тусклого солнца. Паренек не сразу замечает протянутое ему мороженое и несколько секунд мечется взглядом между своим, окрасившим траву в темно-синий, и новым, целым, но так же стремительно тающим. — Да, - отразившееся на его щеках мимолетное смущение в мгновение исчезает без следа, когда он охотно принимает угощение и сразу же без стеснения слизывает первые потеки. — А ты с какой улицы? Раздаются очередные аплодисменты, слишком грубо врывающиеся в их пока ещё неустойчивый мирок, но Чонгук быстро возвращает ему внимание. — Со Второй Восточной. Я здесь на несколько недель, до конца лета… А вообще живу в Висконсине. Тень то ли восхищения, то ли ужаса трогает карие глаза на мгновение, но, громко сглотнув очередной кусочек мягкой синей массы, его новый… знакомый? облизывается и выдает. — Так мы почти соседи… Я с Парк авеню. А ты прилетел на самолете, да? - а глаза блестят таким огнем, что Чонгуку на мгновение становится плохо и он гулко сглатывает, практически чувствуя на языке ежевичный вкус. — Ага… с самого севера, - давит из себя, опустив голову. — Как тебя зовут? - спрашивает почти сразу, рассматривая исподлобья паренька. — Тэхен. А тебя? — Чонгук. Столкнуться лицом к лицу с повседневностью оказывается не самой легкой задачей. Зябкая прохлада очередного утра вместо осевшего на окне инея приносит с собой не иначе, как пустоту. Вдруг оказывается, что время - штука довольно требовательная, и, в обстоятельствах, когда ему более не подвластны силы и энергия, оно беспардонно начинает посягать на мысли. Шел уже третий день его свободы, но он так и не смог подобрать к ней ключи. Молодого врача, в жизни которого была только одна постоянная нота, теперь топило тоской навалившееся безделье. — Ну что ты? - он завершает звонок и его взгляд мгновенно соскальзывает на рисующегося рядом, слишком радостного на контрасте Снежка. Он глушит в себе абсурдно проснувшуюся зависть к беззаботности повидавшей жизнь собаки и удивляется ее жизнелюбию. За прошедшие два дня Снежку определенно полегчало - рана быстро затягивалась и, судя по вернувшемуся к собаке настроению, переставала ныть. Чего нельзя было сказать о его спасителе. — Придется нам с тобой прокатиться, - с нарочитой досадой жалуется тычущемуся мордой в ладонь псу, в глубине души радуясь внезапно появившимся заботам. Это туманное утро вновь окутывает его воспоминаниями, в которых он безвольно барахтается вот уже несколько дней кряду. Тэхен не написал ему, не отозвался, наверняка и вовсе не захотел искать молчаливого невнимательного собеседника, невпопад реагирующего на его душевные излияния. А ведь он ждёт, все это время ждёт и наверняка в его глазах при каждом неслучайно брошенном взгляде на телефон беснуется надежда более отчаянная, чем та, что была у его Снежка в ту холодную ночь на пороге клиники. Своей рациональной частью он понимает Тэхена и не осуждает, но неподвластное сердце трещит по швам при каждой (а их у него предостаточно) мысли об этом человеке. Стало ли так в одночасье, стоило ему услышать повзрослевший голос смуглого мальчика из юности и проникнуться настигнувшим и его кризисом, или же ему так и не удалось за долгие восемь лет забыть и пережить свое до поры до времени убаюканное чувство? Этим утром, не справляясь более с самим собой, он радуется тому, что единственная клиника, в которой он сможет обследовать жкт своего подопечного и скорректировать его питание, находится в Мадисоне, путь до которого займет не менее полутора часов. Все остальные точки на карте обозначены отзывающимся раздражением названием Paws & Tails. Порог этой сети, захватившей штат, он теперь не пересечет ни под каким предлогом, а, значит, выбора у него не так много. И, кажется, он только что нашел обезболивающее хотя бы на полдня. Без сожалений оставляет на столе недопитый кофе и нехитрый завтрак, к которому не успел притронуться, и идет собираться в долгую дорогу. Мельком проверяет погоду из окна - на Милуоки свалился удушающий, непроходимый туман, не самый удачный расклад для поездки, но Чонгука он не останавливает. Он согласен на все, что поможет ему заглушить в голове чужой низкий голос. Пытался ли он сам его искать? Можно было бы предположить, что его абсурдно-упрямая порой трусость, идущая вразрез с остальными его поступками, не позволила бы этого сделать или даже подумать об этом. Но он искал. Отчаянно искал во всех соцсетях, по имени, местоположению, даже элементарно по поиску. Тэхена словно не существовало, или же он использовал не свое имя. К стыду Чонгука он даже испытывал необъяснимое облегчение при каждом новом провале, ведь при успешном раскладе он бы не удержался и напомнил о себе. А дальше что? — Нашел для тебя только это, - неловко размахивает перед собакой теплым пледом спустя несколько минут, спускаясь с чердака. — Давай, иди сюда, - опускается на корточки и тщательно укутывает Снежка, после чего на автопилоте накидывает куртку, обувается и покидает дом. Раск стрит беспросветно теряется в тумане и Чонгук впервые задумывается о том, что он, вероятно, выбрал не самое лучшее время для поездки в другой город, но быстро пасует перед одолевающими его мыслями. Остаться дома означает остаться наедине с собой. Снежок оказывается неспособен смахнуть с него наваждение. Он недолго думает в нерешительности - проморгавшись, вмиг отгоняет от себя сомнения и устраивает пса на заднем сиденье, когда слышит свое имя в гуще тумана. — Джейкей? - окликает соседка и он безрезультатно щурится, пытаясь ее рассмотреть, но вскоре чужая приближающаяся фигура приобретает очертания. — Одри... Одри Льюис, двадцати девяти лет, приятельница и соседка Чонгука, у которой в любую погоду находится для него сигарета, потому как он (по его словам) не курит. Местная рок-звезда с играющей на контрасте гиперболизированно феминной немного готической внешностью, поющая в много лет назад сколоченной на пару с супругой группе. — Чего так поздно на работу? - интересуется, невольно надавливая на все еще не остывшую ярость. — Меня уволили, - как на духу признается Чонгук, облокачиваясь о кузов автомобиля, и опускает голову. — Из-за?.. О том, что ветврач рано или поздно доиграется, наверное, знало все его окружение. — Ага... вот он, кстати, - отходит в сторону на шаг и кивает в сторону следящего за их беседой Снежка. Девушка вплотную приближает лицо к окну и машет собаке, широко улыбаясь. — Какой хорошенький... - Чонгук не может не согласиться. — Слушай, друзья Вероники хотели взять собаку из приюта, могу сказать им о твоем приятеле? На то, чтобы... нет, не определиться с ответом, но сформулировать его, уходит какое-то время, в течение которого оба ежатся на холоде, но внимание обоих отвлекает Снежок, прикладывающий лапу к внутренней стороне окна и приводящий Одри в натуральный восторг. Чонгук ведь дал ему имя. Первому из всех, кому удалось побывать в его теплых руках. Под влиянием ли момента, или так просто было суждено - уже не имело значения. — Я его оставлю, - проговаривает девушке, но обещает псу, что в ответ начинает громко и радостно лаять. Дорога вглубь штата по шоссе I-94 лежит сквозь редкое полесье с почти нагими деревьями. Чонгуку хоть и не очень по душе такой пейзаж, он не может отделаться от ощущения, что природа севера в это время года вдохновляется не иначе, как им, и мастерски воссоздает его внутреннее состояние. Мирно сопящий Снежок не издает и звука, и врачу совсем не хочется рушить гнетущую тишину. Он находит ее лучшим аккомпанементом к окружающей действительности, и к тому же… мало ли, какие ещё песни предательски подкинет радио? Полтора часа тем временем пролетают слишком быстро, а Чонгук, ориентируясь по навигатору, уже приближается к горящей красным точке на карте, параллельно высматривая улицы незнакомого Мадисона. Натренированная пунктуальность дает о себе знать - в запасе у него еще больше получаса. Проснувшийся тем временем пес начинает подавать признаки жизни, словно чувствует воздух чужих краев. Беспокоится. — Тебе сделают пару уколов, потерпи, - бросает копошащемуся на заднем сидении псу, перехватывая взгляд черных испуганных глаз в салонном зеркале. — Я не оставлю тебя здесь, успокойся, - с трудом отыскав место на дороге, Чонгук останавливается и оглядывается назад. — Все, тихо. После чего прижимает к себе светло-серую морду и направляется внутрь. Ветеринарная клиника «Хамфри и сыновья» оказывается крошечным помещением, битком забитым пациентами самых разных пород и их хозяевами. Чонгук недолго осматривается и, зацепив взглядом ресепшен, направляется прямиком туда. На регистрацию уходит не больше десяти минут и вскоре, ровно в назначенное ему время, их принимает худощавый мужчина уже преклонных лет. Старший Хамфри собственной персоной. — Мне бы общий анализ крови, биохимию и еще... я подготовил все для копрограммы, - объясняет Чонгук старшему коллеге, доставая пакетик из рюкзака, пока тот ласково гладит Снежка и оценивающе осматривает шов. — Я сам ему пропишу лечение, если вы не против. — Твоих рук дело? - кивает доктор на лапу, а после короткого уверенного кивка продолжает. — Почему бросил практику? - серьезно спрашивает, пока тщательно проверяет реакцию пса на свет, а также осматривает органы на наличие покраснений и выделений. Спрашивает и попадает в самое сердце, истекающее завистью к пожилому мужчине, который кажется глубоко увлеченным своим делом. Чонгук хочет так же. Не хочет соглашаться на меньшее и вместе с этим понимает, что единственным для него выходом будет сменить место жительства. — Меня уволили из-за того, что я в обход лечил бродяг, - исповедуется, в глубине души надеясь на поддержку. — Не уверен, что вообще вернусь в дело, - надеясь, что его переубедят. Мужчина одаривает его снисходительным взглядом и, громко вздохнув, возвращает внимание своему послушному пациенту. На какое-то время в кабинете повисает тишина, пока доктор слушает сердце и легкие и пальпирует брюшную полость. — Итак, - неторопливо опускается доктор на стул рядом со смотровым столом и озвучивает итоги осмотра. — Общее состояние пациента стабильное и удовлетворительное. Все витальные показатели находятся в пределах нормы. Дыхание чистое, при пальпации не нащупал объемных образований. Состояние шерсти и кожных покровов хорошее, признаков активной инфекции не вижу. Лимфоузлы также не увеличены. Удовлетворю требования твоего спокойствия - мой младший сын возьмет у него кровь, дальше уже сам, - тянется к телефону и просит подойти какого-то Хью, параллельно щуря глаза и всматриваясь в документы. — Я могу предложить тебе работу, Чонгук, - поворачивается уже всем корпусом. Очевидно, обратил внимание на необычное для севера США имя на бланке. — Но сомневаюсь, что это именно то, что тебе нужно. — Что же мне тогда нужно? - усмехается Чонгук, укутывая язвительной репликой поднимающееся раздражение. Откуда этому старику знать, что ему нужно? Неужели он сделал вывод только на основании одного шва? Да и тот, Чонгук зуб дать готов, - идеальный. — Однажды я так же, как и ты, был молод, - ласково, по-отечески начинает доктор. — Работал на производстве пластмассы. Умирал ежедневно, потому что был не на своем месте. Веришь мне? Остывающий гнев постепенно отпускает разум. Чонгук на автопилоте кивает. — Я одного хотел в жизни - делать что-то, что умею, что люблю. А работал лишь для того, чтобы учиться. Но оказалось... оказалось, что я никому и не пригодился, - разводит руками, пронизывая взглядом зеленых глаз. — Мне не было места, сынок. Но я себе его сделал. Взгляд невольно следует за чужим жестом и скользит по небольшому кабинету. Небольшому месту большого человека, который уже много лет умудрялся в этих стенах творить великое дело - спасать жизни тех, кто о себе не в состоянии позаботиться. — Не бросайся такими словами, когда накладываешь такие швы, - яростно, не глядя указывает уже иссохшей от возраста кистью в сторону собаки, что покорно лежит на смотровом столе и внимает так же, как и Чонгук. — Но особенно... когда у тебя такое большое сердце. Чонгук не успевает ничего ответить, когда дверь в кабинет отворяется и на пороге появляется совсем молодой парень, приглашающий их со Снежком в процедурный кабинет. В Милуоки они возвращаются к обеду. По пути на Раск стрит Чонгук останавливается у зоомагазина, из которого вскоре выходит с огромным мешком корма в руках. Слабый, едва различимый в шуме слякотной улицы писк заставляет его замереть на месте. Он растерянно оглядывается, пытаясь отыскать источник звука, и почти сразу замечает у дверей магазина грязного черного котенка, еще совсем крохотного. — Потерялся? - в пару шагов приближается к нему и, не думая, схватывает и направляется к машине. — Только попробуйте подраться, пока я иду за едой и для тебя, - тычет пальцем в дрожащего кота и окидывает угрожающим взглядом встрепенувшуюся от неожиданной компании собаку. Остаток дня неповоротливо волочится, замедляя, закупоривая Чонгука и в одолевающей его рефлексии. Наставление доктора Хамфри отзывается первыми, ещё слишком зелеными и незрелыми плодами уверенности, но дальнейший путь все еще кажется скрытым за пеленой то ли внутреннего страха, то ли внешних обстоятельств. Чонгук впервые осторожно допускает мысль о том, что наверняка мог бы тоже создать себе место в мире. Не ждать, не надеяться, не бояться, а просто делать. Брошенное старшим коллегой семя несмело закрепляется в его душе и обещает плоды, хоть и просит на это времени. Время. Чонгук бросает очередной взгляд на запястье - скоро наступит очередная (наверняка, бессонная) ночь, крепко обняв его очередными воспоминаниями, перенеся из холодного зябкого ноября в летнюю беззаботность и безмятежность Фармвилла. В уголок памяти, где все еще пахнет ежевикой юный худощавый мальчик, причина его воскресших метаний. Кажется, что за прошедшие восемь лет чувство только накопило энергию и внезапно эволюционировало, отозвавшись на случайно попавшийся ему голос в динамике. Он пытается отвлечься и бредет на чердак, захватив с собой и успокаивающий чай для хорошего сна. Подействует ли он - вопрос остается открытым, но он хотя бы попытается. Включит какой-нибудь скучный сериал и обязательно поспит. Отмытый, отогретый и накормленный котенок застревает на лестнице и кричит что-то вдогонку, напоминая Чонгуку о себе. Он хватает его одной рукой и забирает к себе и Снежку, что уже пристрастился за пару дней спать вместе с ним на чердаке. Его настигает дежавю, когда он вновь листает сериалы на Нетфликсе, а сознание пронзает абсурдная надежда вновь открыть Dial:ogue на телефоне и позвонить, вдруг… просто вдруг он попадется ему снова? Сам себе не верит и приходит к выводу о том, что в момент абсолютного бессилия, который, он уверен, обязательно скоро наступит, ему придётся лететь на юго-восточный берег и искать по памяти дом выцветшего голубого цвета на Парк авеню. Чушь, он ведь там больше не живет, а его родители вряд ли будут рады Чонгуку. Пристроившийся под боком котенок начинает громко мурлыкать, вибрируя всем своим маленьким существом, и Чонгук вспоминает о том, что так и не запостил объявление. Вот уже почти год, с тех самых пор, как один рыжий потерявшийся кот пересек порог его дома, он вел профиль, через который находил хозяев для своих найденышей и временных постояльцев. Он не глядя нащупывает телефон и не верит своим глазам. Сообщение пришло несколько минут назад, а он его каким-то образом не заметил. ~piano black 9:03 p.m. я нашел тебя, альфавет Дыхание вмиг сбивается в клокочущее месиво, а сердце начинает прорывать грудную клетку. Это ведь он, это должен быть именно он, больше некому. Дрожащими пальцами тыкает невпопад по экрану, но все же переходит в считанные секунды… в пустой профиль. Такой же пустой, как и у него самого. Мозг моментально дорисовывает чужой образ: повзрослевшие, отточенные временем совершенные черты лица, теперь уже чувственные пухлые губы, сияющие на солнце лисьи карие глаза, сощуренные в унисон с широкой улыбкой. Чонгук мельком проверяет свой профиль и с радостью обнаруживает, что он пуст предельно. Лишь компрометирующее JK вместо имени, которое он не удосужился удалить за дни ожидания. Словно в глубине души хотел, чтобы кое-кто догадался о том, кем он был на самом деле. Медленно считает до десяти, собирается с силами и пишет.                   ~JK                   9:07 p.m.                   Я так рад, что ты написал Искренне. Не видит смысла врать, хоть и слабо осознает, чему именно он дает начало. Пасует перед силой воспоминаний или силой никогда не угасавшего чувства. ~piano black 9:08 p.m. правда?.. ~piano black 9:08 p.m. хочешь поговорить по телефону Хочет ли он? Его беснующееся в груди сердце ответило бы точнее. От осознания, что от голоса Тэхена его отделяет одно честное «да», нещадно потеют ладони, а к горлу подкатывает неумолимое волнение. Хочет до умопомрачения, и будь дальше что будет.                   ~JK                   9:09 p.m.                   Да Ответ приходит мгновенно. ~piano black 9:09 p.m. позвони мне на этот же юзер в снэпчате Прикрывает глаза, собирая всю свою волю в кулак. Он ведь так этого хотел и одновременно боялся, он ведь… может просто не называть своего имени? Честно ли это по отношению к Тэхену? Ни разу, но стыд за себя семнадцатилетнего, за свои тогдашние поступки и решения, за малодушие и трусость настолько велик, что совершенно потерявшийся в этом отрезке своей жизни врач оказывается не готов смотреть ему в глаза. Смотреть себе в глаза, принять себя самого же. Чего он точно не знает - так это того, что заблудиться - это не всегда о том, чтобы не найти старый путь. Порой это ещё и о том, чтобы проложить новый, лучший. Суть в том, куда ты решишь двигаться из данной тебе в моменте точки. Он решается. Находит нужный юзер в снэпчате и через секунду слышит слишком громкие, бьющие набатом в ушах гудки. — Привет, - с ним ласково здороваются, и сегодня его голос кажется ещё глубже. — Привет, - вторит он, улыбаясь, хоть его и не могут видеть. — Фортепианный черный… - касается зашифрованной в юзернейме загадки, привлекшей его внимание. — Это какой-то новый оттенок черного? Какой он? — Это полутон… Потому что вся жизнь состоит из полутонов, тебе так не кажется? - у них выходит слишком резво-философское начало разговора, но уж как есть. — Это просто… одна и та же нота может звучать по-разному, выше или ниже в зависимости от альтерации, понимаешь? Одна и та же история, одно и то же воспоминание может звучать по-разному. Чонгук не понимает, когда успел поднатаскаться в символизме, но параллели определенно видит. И очень хочет однажды ими поделиться, но — Любишь музыку? - пока его хватает только на это. — Я музыкант… - тихо признаются на том конце. — Пианист. Тэхен неосознанно душит. В голове молниеносно вспыхивает образ длинных пальцев, танцующих по черно-белой глади и кружащих в напряженном ритме и сердцебиение Чонгука. Как же сильно хочется хоть на секунду увидеть его теперешнего. — Я очарован, - произносит на выдохе, но его определенно слышат и приглушенно смеются. — И был бы очень счастлив однажды послушать, как ты играешь… В динамике слышится некоторое кряхтение, после чего следуют тихие шаги и затем звучит недолгая нежная мелодия, завораживающая и пленяющая остатки разума одного ветврача, потерянного в поздне-осенней глуши Висконсина. Он пытается связать образ утонченного, хоть и все еще по-детски непосредственного пианиста с юным четырнадцатилетним Тэхеном из крошечного городка в Вирджинии, что однажды уронил ежевичное мороженое на самом странном фестивале, который Чонгук когда-либо видел в жизни, но у него выходит с трудом. Контраст этих двух миров, каким-то образом соприкоснувшихся в душе одного парня, поднимает в нём такой шквал чувств, которые он едва ли оказывается способен укротить. Тэхен становится наваждением. — Мне мало… - честно признается в другом и снова слышит глухой тихий смех. За пеленой своих бушующих эмоций он не обращает внимания на то, что читается в осторожном, даже порой дрожащем низком тембре его собеседника - он не менее взволнован. А от его прежней шумливости и болтливости не осталось и следа. — Я… пришлю тебе потом, как поговорим, хорошо? - скорее просит, чем обещает. Чонгук оторопело кивает и лишь затем вспоминает о том, что сокрыт от глаз Тэхена. — Да… спасибо. Я буду счастлив. И не врет же, хотя бы в этом он честен. На какое-то время повисает молчание, которое решается разрушить первым Тэхен. — Как… тебя зовут? Нега, в которую его затянуло чужим бархатным голосом и музыкой, продолжавшей все еще эхом звучать в его голове, рассеивается, уступая место страху. Он оказывается не готов, несмотря на образовавшийся между ними хрупкий контакт. — Джейкей, - вы не подумайте, ему тоже стыдно за себя. — А тебя? Его собеседник тяжело вздыхает и отзывается лишь спустя несколько секунд. — Ну тогда… тогда я Ви. И Чонгук оказывается прав, когда считывает в чужом изменившемся голосе полутон разочарования. И совсем глуповат, когда не догадывается о причине этого, не в состоянии сложить два и два. Тем не менее, этим холодным вечером они говорят до тех пор, пока мерцающие в темноте комнаты желтым цифры на часах не показывают начавшийся отсчет нового дня. В котором они обещают друг другу созвониться снова.