Белый волк улыбается

Баки не чувствует ничего, шагая по переполненной улочке Токио. Со всех сторон в глаза бил неон и кричали уличные торговцы. Он не отвлекался, внимательно глядя на темный силуэт в толпе — низкий мужчина почти бежал, стараясь не привлекать внимания, но толпа выталкивала его. Не давая скрыться. Не давая сбежать. Баки Барнс ускорился, замечая, как человек боязливо оборачивается снова. Страх. Баки слабо помнил это чувство, но мог различить его в глазах бегущего. В обеих руках плотно лежали холодные рукояти пистолетов. А в голове не было ни одной мысли. Ничего. Мужчина впереди испуганно споткнулся, расталкивая прохожих. На одном из рекламных щитов циферблат показывал половину десятого. Нужно было ускоряться. Темная фигура свернула в стеклянные двери одного из уличных ресторанчиков, и Барнс с силой толкнул их следом. В нос ударил запах специй и горячего бульона. Десяток взглядов остановился на черном бронежилете, пока Баки сделал один неторопливый шаг, а потом вскинул оружие. Металлическая рука жмет на курок с задержкой в одну сотую секунды. Сквозь движущуюся в разные стороны толпу Баки замечает, как человек в глубине ресторанчика падает на колени. Ничего. — Я знаю, что ты делаешь, — Уилсон осуждающе смотрит, сложив руки на груди. — И я обязан сообщить… если, конечно, ты не сделаешь этого сам. Слова рассекали воздух, словно острые кинжалы. Баки стоял у окна, не оборачиваясь, когда Сэм лишь громко вздохнул и вышел из комнаты. В нарочито громких звуках шагов Барнс явно слышал бессилие. Ничерта он не знал, на самом деле. Если бы знал — уже давно упаковал бы в Рафт и глазом не моргнул. Но, на самом деле, знать Уилсону было решительно нечего. Баки и сам, казалось, мало что соображал, вваливаясь к Сэму посреди ночи с рассеченной бровью и пропахшей токийской лапшой курткой. Идиот. Идиот, которому просто хотелось почувствовать, что реальный мир всё еще существовал вокруг его вакуумного шара в частных самолетах барона несуществующей на картах страны. Потому что в его жизни не происходило ничего нормального. Чертова черная дыра засасывала Баки, цепляя всех вокруг побочно. Ничего не происходило. Земо отчаянно делал буквально всё, чтобы вернуть Зимнего солдата, но Барнс чувствовал его присутствие только с шепчущим на ухо тихим голосом. Только со странными касаниями тонких пальцев. С блеском белоснежной кожи. «Ты должен сделать для меня кое-что, Джеймс». Разбудить Зимнего солдата в Джеймсе Бьюкенене Барнсе мог только Гельмут Земо. Кода больше не было, но был странный безусловный рефлекс на этот пронзающий внутренности взгляд. Баки знал это, потому что это знал Зимний солдат. Но одного знания было недостаточно. И ничего не происходило. Баки и раньше слышал эти странные отголоски туманных воспоминаний внутри. Полуобразы возникали в голове всякий раз, когда Земо начинал говорить где-то непозволительно близко. В памяти на мгновение всплывало ощущение холодной кожаной перчатки на голой коже. Но оно растворялось так же быстро, как и приходило. Отблескивало в луче какого-то чужого воспоминания. Не его. «Я соскучился, сержант». Зубы скрипнули от напряжения, когда в глубине квартиры хлопнула дверь. Уилсон ясно давал понять, что разговор окончен. Баки оторвал взгляд от окна и подхватил с пола черную сумку и кожанку. Разговор не клеился. Как и несколько недель до этого. Холодная куртка накрыла плечи, когда мужчина бросил последний взгляд на закрытую дверь спальни Сэма, а потом бесшумно вышел из квартиры. Реальность всё еще выглядела паршиво. Он был нежелательной персоной здесь. Во всем Нью-Йорке. В убежище новых Мстителей тоже, потому что что-то происходило. Уилсон тоже чувствовал это, когда по всей стране начали пропадать люди, а Баки вваливался к нему среди ночи в брызгах крови и ссадинах. И просто молчал. Это уже обретало совершенно другой смысл. Но ничего не происходило. Так Барнс и говорил всем вокруг, но не верил в свои слова. Потому что им не верил даже Зимний солдат. Спустя пять часов в самолете и еще пол — в токийской толпе, он выбивает дверь ногой и щелкает затвором. Пять выстрелов звучат почти оглушающе в тесной комнате. Баки чувствует, как обойма пустеет меньше чем за минуту, выпуская пули в двух застывших мужчин. Дуло пистолета нагревается и немного дымит. Крик последнего наемника эхом отдается в барабанных перепонках. Когда тело с глухим звуком падает на пол, металлическая рука едва заметно дергается. Дыхание не сбивается, но внутри поднимается какое-то чувство, от которого Джеймсу становится не по себе. Возможно, из-за него Рейнор придумала тот дурацкий список искупления. Точно из-за него. Баки лишь хмурится, молча входя внутрь номера. Он был здесь. Смотрел из темноты комнатки дешевого токийского мотеля на краю света. Неоновая вывеска светила блеклым синим из окна. Баки ощущал это присутствие всеми органами чувств, словно изначально был заточен опознавать любое движение барона даже в кромешной тьме. Синий неон напоминал Мадрипур с его тесными улочками и вычурной кислотной яркостью. Но теперь всё было иначе. Конечно, он был здесь. Барнс захлопывает дверь за собой, переступая через развалившееся в проходе тело, и не чувствует совершенно ничего, кроме всепоглощающего желания смотреть. Нутро предательски сжалось, когда в глубине комнаты зажегся тусклый светильник. Барон Земо сидел в потрепанном кресле посреди комнаты, закинув ногу на ногу. Полы его длинного пальто стелились по обивке и напоминали блестящую змеиную кожу. — Ты опоздал, — тихий голос звучал жестко и отрывисто. В тесной комнатке мебели было даже меньше, чем в квартире Баки: кровать, две тумбочки, шкаф и одинокое кресло рядом выглядели далеко не новыми. — На входе возникли трудности, — Баки подошел вплотную к креслу, расстегивая куртку и доставая сложенную вчетверо бумажку. На одном из мятых уголков алела капелька крови. Земо поднимается и смотрит в листок. На его лице Барнс отчетливо видит восторг. Рейнор назвала бы это выражение опасным. Или, может, даже немного безумным — так смотреть на вещи мог лишь по-настоящему одержимый человек. Но в этой комнате одержимым был только один из них. И этот человек лишь молча вздыхал, разглядывая восторженного заковианского принца. Лицо Земо расплывается в улыбке, когда он читает заглавные иероглифы на мятой бумаге. Баки немного склоняет голову набок, разглядывая. Почти с обожанием. Гельмут Земо делал всё проще. Забирал контроль на девяносто девять процентов. Один — оставлял Баки для этих взглядов. И ни граммом больше. Всё его существование теперь сводилось к слежению за одним единственным лицом. Почти фарфоровая кожа странно смотрелась в пропахшем дешевым куревом номере. Как и везде, где появлялся барон Земо. Он не подходил ни в один интерьер, который стоил дешевле пары сотен тысяч. Баки почему-то находил это забавным. Рейнор в голове недовольно цокала языком и начинала записывать в блокноте. Баки улыбался. Зимний солдат улыбался, хотя по уставу не имел прав. И получит за это. Позже. Барнс встряхивает головой, прогоняя мысли о психотерапевтке. Это теперь было в прошлом. Как и посиделки с Уилсоном за пивом и очередным бейсбольным матчем. Ему всё-равно мало что помогало от… воспоминаний. Два тела у двери бесшумно сливались с ковролином, истекая кровью. Баки смотрит на причудливо изогнутые линии конечностей, когда холодная рука опускается на его затылок и скользит к позвоночнику. Под этим касанием кожа почему-то горела. — Horoshiy malchik. Horoshiy, — слова звучат с резким акцентом, и от чего-то Баки кажется — он понимает смысл. От фразы на смутно знакомом языке веет жаром и каким-то прямым приказом. Его знал Зимний солдат, но Баки лишь задирает подбородок, уставившись в чужое лицо с молчаливым вниманием. И ничего не делает. Вот так просто аристократичный мудак приручил его словно пса. Марионетку. Тряпичного волчонка с глазами-пуговицами, которые во всю таращатся на этого полубога. Баки и сам не понимал, почему стоит здесь сегодня. Как и месяц до этого. Почему он позволил себе подсесть. Приучиться снова выполнять команды и работать очередным наемником для избалованного заковианского мальчишки в модных дорогих шмотках. Может, и не было никакого кода? Может, Зимний солдат всегда был его личным выбором? Решением Джеймса Барнса. Уходом от чертовой ответственности. Баки лишь прикрывает глаза, силясь вытеснить из головы рой мыслей. Он мешал сосредоточиться на важном. Губы Земо приблизились к его уху стремительно, но мужчина не шевельнулся. Дыхание опаляет мочку, когда барон без тени восторга говорит: — Но это никак не отменяет твоего опоздания, Барнс. Голос почти рычит. По-кошачьи вибрирует рядом с его скулой. Земо говорит: — И ты знаешь, что бывает, когда я недоволен. Тихий голос прошибает всё тело, отдаваясь электрическим разрядом в полумраке комнаты. Баки непозволительно громко вдыхает, и на губах Земо появляется полуулыбка. — У нас еще полно работы, soldat, — смесь из языков заставляет Зимнего внутри откликнуться и сжать рукоять пистолета сильнее. Чисто по привычке. Они были в Токио уже неделю, переезжая из города в город. В каждом Баки стрелял дважды. Иногда трижды. Все мотели сливались в одно цветное пятно на фоне белоснежного лица, которое смотрело прямо на него. Не сквозь, как любила делать Рейнор на сеансах. Не в пол как всегда делал Уилсон в моменты неловкого молчания. Земо всегда смотрел прямо в глаза, донося смысл своих слов. Не требуя ответов. Понимая. Он просто знал это. Как когда-то знал Стив. От воспоминаний о голубых глазах внутри что-то кольнуло, и Баки отвернулся. Молчаливый взгляд впивался куда-то под лопатку. Баки чувствовал это физически. Но вместо слов Земо лишь натянул перчатки и вышел на улицу, переступая через тела: — Заканчивай здесь, у нас поезд. Собрать пули. Пересчитать. Стереть отпечатки. Закрыть дверь. Когда Баки выходит из мотеля, Земо уже лениво сидит за рулем очередной арендованной машины. Или угнанной — Земо никогда не удосуживается рассказывать ему о способах обеспечения своей нынешней жизни. Баки усмехается этому наблюдению, потому что некоторые вещи никогда не меняются. Скоростной поезд из Токио встречает их идеально белым купе и оглушающей тишиной. Барона это, похоже, напрягает, поэтому уже через десять минут движения, Баки ловит на себе изучающий взгляд. — Что? — Эти японские поезда всегда меня удивляли: мы несемся на скорости больше всех моих тачек вместе взятых, а у тебя в бутылке даже вода не двигается. — Что это должно значить? — Баки пожал плечами и оперся на стол перед собой. — Ты так редко говоришь со мной, Джеймс, что иногда мне кажется, будто я вообще один, — голос Земо безразличный, но Баки слышит в нем просьбу. — О чем ты хочешь поговорить? — Так просто? — барон усмехается, склоняясь над небольшим столиком между ними, — Может, я зря использовал это желание, и нужно было просить о чем-то другом? — лицо Земо оказывается в десятке сантиметров, но Баки не двигается, глядя в упор. Джеймсу казалось, он давно сошел с ума. Тронулся, сбегая с этим заносчивым вором и убийцей непонятно куда под угрозой Рафта и очередной погони властей США. — Глупый-глупый сержант, — Баки чувствует невесомое касание ледяных пальцев на своей скуле. — Ты же помнишь, что можешь уйти в любой момент? Я не обижусь. Баки, мать его, помнил. Каждый божий день. Но не уходил. И от этого хотелось содрать с себя кожу и удавиться прямо на месте. Джеймс сглатывает и прикрывает глаза под касанием Гельмута. Безумие. — Ты сводишь меня с ума, — голос барона срывается на последнем слоге, и пальцы с силой сжимают шею, притягивая к себе. Губы Земо впиваются в него с оглушающей силой. Крошат самоконтроль на мелкие куски и рассыпают по полу. Барон почти переклоняется через стол, углубляя поцелуй, вылизывая и врываясь внутрь. Баки не был его собственностью, но почему-то чувствовал, как стальная рука даже не дернулась, когда ледяные пальцы сжались еще сильнее, перекрывая доступ воздуха. В полубреду он ощущал, как Земо оказался на его коленях, усаживаясь сверху и покрывая лицо новыми и новыми поцелуями, опускаясь ниже. — Скажи мне, — слова почти утонули в поцелуе, но Баки почувствовал, как хватка на шее исчезла. — Что сказать? — он жадно вдохнул воздух, пытаясь избавиться от белых кругов перед глазами. Земо зашевелился, сбрасывая на пол вагона свою куртку. Баки обхватил бедра мужчины руками, притягивая ближе. Казалось, он сейчас готов сказать буквально что угодно, только бы это безумие не заканчивалось. — Почему ты пришел? Тогда в клубе. Почему ты остался со мной? Баки чувствовал, как плавится под таким же невидящим взглядом сверху-вниз. Земо хотел ответов на свои вопросы. А когда барон хочет ответов, он их получает. Поэтому Джеймс притягивает его лицо ближе и целует снова. Надавливая на чужой подбородок и открывая рот. Проникает медленно и вязко, не отпуская и не отрываясь. Выбивая из головы последние мысли. Такого ответа тебе достаточно, Гельмут? Ему было достаточно, потому что ледяные руки теплели, стягивая с Баки футболку следом за курткой. Следом за звоном ремня брюк и своим свитером. Дыхание сбивалось, и Земо лишь на мгновение разорвал поцелуй, мазнув языком по его щеке. Так нагло и по-хозяйски. Ответа точно было достаточно, потому что во взгляде Земо явно читался огонь: Баки чувствовал его внутри себя, как в чертовом клубе и в Мадрипуре. Как и каждый день под этими молчаливыми взглядами на соседнем сидении очередной тачки. Тело тлело изнутри, отравляя каждый орган. И, как только глаза ловят немного затуманенный взгляд, Баки отпускает контроль. Словно по щелчку пальцев, все охранные системы в голове выключаются, отдавая контроль одному единственному человеку. Мошеннику и убийце. Чертовому национальному преступнику и сбежавшему заключенному. Самой, бля, ужасной кандидатуре на эту роль во вселенной. Баки усмехается куда-то в уголок чужих губ и целует снова. На, подавись своим контролем. Вот такой вот ответ. И Земо будто чувствует эту негласную мольбу, проводя руками по его груди — и ниже, к напряженному прессу, останавливаясь на границе расстегнутых джинс, медля. Но всего одно долгое мгновение: тонкие пальцы ловко отодвигают ткань и обнажают горячий член, касаясь, аккуратно проводя по всей длине. И Баки очень хочет сдержать рваный стон, но не успевает. На губах Гельмута расцветает кривая, почти безумная, улыбка. Ждал. Он ждал этого. Баки хочет усмехнуться в ответ, но Земо не дает ему вдохнуть, делая еще одно рваное движение, сжимая. Бедра непроизвольно подаются вперед, но теплая рука исчезает, останавливая вздох на середине. — Подожди, — тихий голос сбивается на шепот, и Земо поднимается с колен Баки, звеня пряжкой ремня. — Хочу не так. Баки мог поклясться, что сейчас готов буквально на все, только бы этот сумасшедший не останавливался. Любое желание. Любой приказ. Но Земо лишь молча стянул свои брюки вместе с бельем, обнажая влажную розоватую головку. Дыхание безвозвратно сбилось. Одним жестом барон заставил его подняться на ноги, а потом развернул лицом к столику. Баки чувствовал, как теплые руки скользят по спине вниз, а потом резко наклоняют, сползая к ягодицам. От напряжения член стоял колом, отзываясь на каждое движение тела. Ладонь непроизвольно обхватила горячую влагу, но вдруг бедро с силой сжали. — Нет, Джеймс, — вторая рука Земо легла на его шею, сжимая кожу у самого основания. — Еще не время. Задыхаясь от желания, Баки лишь прикрыл глаза и прислонился щекой к холодной поверхности стола. — Хороший мальчик. Джеймс Барнс никогда не был слабым человеком. Может, Белый волк был, но Джеймс Бьюкенен Барнс никогда никого не умолял. Никогда не опускался до прямого признания своей слабости. Или это всё было в коде? Потому что от первых трех толчков Земо внутри разлилось тепло. Баки буквально чувствовал напряжение, шумно выдыхая через нос, когда барон на мгновение замер, переводя дух. — Пожалуйста, Гельмут, — слова застревают в горле, но Земо лишь гладит короткие волосы на затылке, отрицательно мыча. Они оба почти сошли с ума еще тогда в Мадрипуре, наверное. Баки чувствовал, как хватка горячих пальцев на его теле слабнет, а потом напрягается с новой силой. Останутся синяки. От Земо у него всегда оставались отметины: на память. Несколько царапин из клуба, несколько лиловых кровоподтеков с их первой встречи после побега. Баки долго разглядывал себя в зеркале, проводя по ним пальцами и вспоминая… Теперь вспоминать было нечего. Вот он, перед ним. Каждый день на протяжении месяца, смотрит, вылизывает взглядом или толкает на кровати/кресла/ковры мотелей и целует так, что из головы вышибает мозги. Лучше Калашникова, ей-богу. Член Земо вошел снова, на этот раз сменяя угол и задевая что-то внутри. Через еще пару движений напряжение внутри стало просто невыносимым, и Баки почти застонал прислоняясь к столу лбом. — Нет, — от этого голоса Баки чувствовал себя провинившимся ребенком, извиваясь и шумно дыша под напором большого барона Земо. Движения стали быстрее, а одна рука барона переместилась с бедра куда-то на ягодицу, сжимая кожу до боли. Баки закусил губу, когда рука вдруг коснулась его головки, вызывая еще большее возбуждение. Из горла вырвался едва различимый стон. Ладонь обхватила член, размазывая выступившую смазку по всей длине и сжимая. — Можно, Джеймс, — от звука голоса Земо внутри все покрылось мурашками. Спина непроизвольно выгибалась от горячих прикосновений и его внутри. Когда движение повторилось снова, Баки со стоном схватился за стол, ощущая долгожданную разрядку. Перед глазами плыл пейзаж, смазываясь на скорости в сотню километров в час. Где-то сверху послышался сдавленный стон Земо. Баки поднялся, разгибаясь и ловя подбородок с едва заметной щетиной вибраниумной рукой. — Иди сюда, — такие же искусанные губы улыбаются ему в поцелуй, и Баки чувствует, как одна рука Земо ерошит его волосы. — Такой ты мне нравишься намного больше, Джеймс, — Гельмут еще раз чмокнул его в приоткрытые губы и наклонился за одеждой, разбросанной по всему полу. — Какой «такой»? — Баки взял с его рук свои джинсы. — Улыбающийся Джеймс Барнс. Поезд поворачивал куда-то к выезду из окраин Токио. Баки чувствовал, как внутри клубком сворачивается что-то теплое, когда Земо натягивал свой бордовый свитер на фоне заходящего солнца, и от этого хотелось улыбаться еще больше. Глупости какие.